За семь дней демонизируй, за семь ночей очеловечь

― Будешь? Сварить суп? До Кэт не сразу доходит одно из изменений, когда Вергилий начинает жить рядом. Теперь они хоть что-нибудь регулярно готовят. В этот раз нечто из пакета с надписью «концентрат» (на деле там и правда четверть ингредиентов для настоящего супа) мешается с наспех вскрытыми консервами и даже не заливает собой весь пол. На брызнувшую лужу от варева косится лишь Вергилий. А Кэт не понимает: если не нормальная, то хотя бы похожая на домашнюю еда? Что ему наговорил Вергилий, если их завтрак ― не смесь специй и консервов? Тот, кстати, уже выжидающе стоит с чаем в руке: одна чашка дымится справа ― для Кэт. И кажется, это его новое развлечение ― гонять Данте на кухню, а потом с презрительным выражением лица выбегать на улицу, возвращаясь в быстро сходящих синяках. Данте, конечно, возвращается не в лучшем виде. Но... Кэт пытается справляться с чувством, будто их грядущая драка разрушит всё окончательно. А сейчас Данте лениво ворочает засаленной поварёшкой и недовольно отодвигается, когда капельки брызжут на плечо. И добавляет: ― Кэт, давай уже решай, что у тебя с завтраком и я пойду. Кэт кивает и всё равно не может удержаться, чтобы не посмотреть на реакцию. ― Да, я попробую. Кажется, у неё была связка кислых яблок и зелёных бананов, но она явно опустеет к вечеру ― слишком мало даже для них, выдерживающих неделю голода. Кэт даже не спрашивает, почему яблочные огрызки теперь незримо кочуют из её кровати в мусорник, а чувство насыщения ― граничит с бурлящим от переедания животом. Просто берёт миску и держит поверх ладони Данте. Тот ухмыляется, почти готов переиначить всё фразой в духе «Хочется погорячее?», но Кэт выпрямляется, а Данте всё смотрит. Кэт стоит, а глаза Данте бегают от её лица до Вергилия у неё за спиной. Кэт не хочет выпускать его руку, а уже знает, что свободную ладонь положит поверх руки Вергилия: тот уже сполоснул чашку и сквозь толстовку чувствуется, как близко он стоит к ней. Наверное, поэтому Кэт оставляет его руку у себя на талии: сырость забилась даже в этот некогда дорогой, но после всего случившегося пошедший трещинами дом. Сквозь ткань его руки и правда тёплые, а ради неё Вергилий всегда снимает перчатки, а руку держит так, словно его ладонь застыла в мраморе. Кэт забирает у Данте и поварешку, и миску, и отпивает нечто, похожее на томатный суп. Но ладонь тянет ещё дальше: так, чтобы можно было и гладить выступающие вены на запястье. Данте смотрит на неё так, словно уже зовёт раздеваться. Кэт, пытаясь не поперхнуться после слишком долгих переглядываний, вспоминает про чай. Когда пальцы Вергилия привычно вырисовывают между лопаток не то спирали, не то круги, Кэт пытается отставить миску, а не замереть от ощущений. Данте натягивает на лицо самую кривую из ухмылок и Кэт не смотрит ни на чай, покрывшийся радужной, словно бензин на луже, плёнкой, ни на миску, в которой подсыхают остатки вроде бы супа, ни на что-то шмякнувшееся со стола (наверное, это всё же были настоящие томаты). К пальцам Вергилия хочется прижаться, но ближе все равно не выйдет — это всё его привычка отстраняться, когда она прижимается первой или пытается его раздевать. Пальцам Данте легко удаётся щекотать запястье Кэт в ответ. Кэт закрывает глаза ― неважно, как долго будет длиться этот миг. Но в рекламе часто говорят что-то про «подходящие кусочки мозаики». Вот и здесь три детальки сложились так, как она когда-то хотела.