Их строптивые метки

      В магическом мире все было одновременно просто и невероятно сложно. Гарри часто думал об этом, когда попал в школу. В его жизни все было очень запутанно с самого начала — никому не нужное дитя, которого преследует и пытается прикончить единственный маг, именем которого пугают не только детишек, но и взрослых. И если различные сказочные создания не могли навредить тебе (пока ты не пытаешься зайти на их территорию или случайно не проваливаешься к ним в вольер), то Лорд был вполне реальной угрозой.       В голове Поттера часто было слишком много вопросов и теорий, фактов и опровержений, именно поэтому на уроках могло казаться, что он зависает, просто в его мыслях было гораздо интересней, чем на многих лекциях. Назвал бы Гарри себя мечтателем? Наверное, но его мечты рассыпались при единственном взгляде на собственные кисти.       В них не было ничего особенного — короткие, едва заметно погрызенные ногти, жесткая кожа от частых полетов на метле без перчаток, несколько шрамов, один из которых он заработал на зельеварении, упорно нарезая против волокон один из самых резкопахнущих корней. И его уникальная метка, которая и являлась источником его постоянной грусти.       Поттер злился на нее, на себя, на того, к кому эта метка его привязывала, на то, что судьба так распорядилась, а еще на то, что истинность, которой его одарила судьба, не вынуждает его партнера быть ближе. Таким честным Гарри мог быть только с собой, Рону он так и не смог признаться, кому посвящена его метка, а Гермиона догадалась сама и была единственной поддержкой в этом вопросе.       И, если первые несколько лет она пыталась убедить товарища предпринять какие-то меры, то после просто стала его островком покоя и безопасности.       Гарри помнил их первую встречу тогда, когда не подал руки белобрысому хорьку, помнил цвет его глаз и мог сосчитать, сколько вдохов сделал маленький Малфой, прежде чем уйти. Он помнил их первую драку, помнил свою злость и непонимание, а еще то, как собственная магия бунтовала против такого поведения, будто жила собственной жизнью, отрицая весь негатив в сторону Драко Малфоя.       Его кулаки ныли, но по телу разливалось блаженное тепло, смешанное с болью, чего нельзя отрицать, ведь Драко был таким же яростным противником, как и сам Поттер. Именно этого тепла Гарри не хватало, поэтому он нарывался, иногда самыми нелепыми образами, на стычку, на еще одну драку с платиновым принцем Слизерина. В детстве Гарри не слишком анализировал свои поступки, не пытался найти им причин — ему хотелось, и он старался сделать все, чтобы получить желаемое.       Однако причина этому нашлась сама. Лекции про метки и истинные пары проходили каждый год в разных форматах, соответствующих возрасту учеников, но третья лекция запомнилась Гарри сильнее всего. Он начал мечтать о том, как встретит свою пару, и они вместе создадут прекрасную семью, заведут собак и будут летать с детьми на метлах по вечерам, а по ночам обниматься и шептать нежности.       Но удар под дых пришел откуда не ждали — Малфой часто писал ему обидные записки и, обычно, Гарри не открывал их, сжигая еще на подлете, но в этот раз, истосковавшись по хорошей драке, Поттер развернул бумагу и замер, немедленно теряя весь былой запал.       Первая заглавная буква, по привычке, выведенная идеально, почти каллиграфически, с добавлением нескольких завитушек, которые, видимо, тоже вошли в привычку, идеально повторяла изящную «Д», расположенную на его безымянном пальце. Долгие несколько минут Гарри не мог совладать с собой, чтобы даже посмотреть в сторону Драко, чтобы вновь увидеть его, уже совсем другим — своей истинной парой.       Однако ничего не поменялось, в записке были написаны очередные колкости по поводу интеллекта гриффиндорца, а Малфой все так же нагло ухмылялся, перешептываясь со своими друзьями. Только теперь Гарри знал, чувствовал, что ему не показалось и вся его агрессия, желание быть ближе (пускай и для драки, но все равно ближе), а еще он понимал, что все поменялось только с его стороны — Малфой либо собирался вечность делать вид, что они не пара, либо еще не понял этого.       Оставшийся семестр Гарри избегал встреч с Драко как мог, а ближе к каникулам и Малфой стал его сторониться, то ли надумав себе чего-то, то ли найдя занятие поинтереснее. Поттер, может и хотел бы выдохнуть облегченно, но вся его магия, все его нутро тянулись в совершенно неправильном для мозга направлении.       Следующие годы были наполнены таким количеством событий, что даже подростковая гибкая психика едва ли справлялась, поэтому мысли о собственном истинном Гарри отложил в самый дальний и темный ящик. Одно событие было для Поттера особенно травмирующим, когда он следовал за Драко по коридорам школы, чувствуя тревогу и страх, злость и то неповторимое сочетание эмоций, которое может испытать только преданный кем-то близким человек — неописуемый, горький коктейль. Он знал, что не должен испытывать этого, они с Драко были друг другу чужими, пускай судьба и пометила их, определив друг другу.       Едва с его палочки сорвалось проклятье, он пожалел о своем решении — плачущий, несчастный Драко явно не заслуживал того, чтобы спустя несколько секунд лежать на полу в растекающейся алой луже собственной крови, она казалась настолько густой и красной, что Гарри было по-настоящему страшно за своего истинного. Кровь не смывали даже потоки воды, что были под корчащимся от боли Драко.       Он слышал вой и сам не понимал, что эти звуки исходят из его пересохшей от страха глотки. Его магия беленилась, хлестала его изнутри, наказывая за такой поступок, рвалась к Драко, будто стараясь приласкаться к нему. Но все это закончилось быстро, пускай Гарри казалось, что он просидел на коленях рядом с раненым Драко вечность. Снейп успел вовремя, унося Малфоя и смеряя непутевого подростка уничижительным взглядом. Взглядом, который заставил Гарри засомневаться, что знает только Гермиона.       Наверное, еще одно событие стоило бы включить в историю их несостоявшейся пары, однако Гарри всегда сомневался, что имеет к выбору Драко какое-то отношение, так как в те минуты, когда решение было принято, он считался погибшим, что казалось правдой, судя по ощущениям. Драко не двинулся с места, оставаясь в рядах однокурсников и учителей, даже когда родители покинули поле назревающей битвы. А его отчаянный вопль, полный не то радости, не то облегчения — единственный раз, когда наследник знатного рода назвал Гарри по имени, до сих пор снился Поттеру.       Сны эти не всегда были страшными, иногда вопль менял тональность, настроение и становился гораздо более желанным, чем Гарри хотел бы признавать.       Поттер не слишком любил вспоминать о периоде после войны, тогда ему хотелось бежать, и он бежал, казалось, что он остался совсем один в этом мире, хотя это было не так. Он вел себя эгоистично, пускай и впервые в жизни, но он оставил своих друзей, которые явно нуждались в помощи, и отправился в полном одиночестве в абсолютную неизвестность. Теперь он думал, что, возможно таким образом пытался доказать себе, что он действительно один. Гермиона нашла его спустя полгода и была совершенно не рада тому, что увидела — Гарри начинал свое утро с едко пахнущей сигареты, полной явно не табаком, а к вечеру дрожь в его руках не унималась без небольшого количества белого порошка. Поттер похудел и вообще был не похож на себя, он впервые сопротивлялся помощи со стороны Гермионы, однако недостаточно сильно, чтобы ей не хватило сил забрать его домой.       Поттеру было стыдно и, после лечения и реабилитации он еще долго извинялся перед друзьями, пытаясь загладить вину ежедневными встречами и всевозможной помощью им и их семьям. Единственное, что омрачало его радость от возвращения в норму — к нему вернулась ясность ума и он снова мог видеть свою метку, снова мог думать о том, что пара, выбранная ему судьбой, отвергла даже мысль о том, что они могли бы быть вместе.       Гермиона с Роном знали, что они не предназначены друг другу, поэтому, пускай не без легкой грусти, они расстались, едва Рон встретил свою судьбу. Грейнджер скрывала свою метку на запястье от всех, чего Гарри не понимал — чаще всего метки были внятными и очевидными только для самих истинных и, возможно, для самых близких им людей. Он видел карманные часы на обратной стороне ее руки, но так и не понял к кому они привязывали лучшую подругу, а она говорила, что это абсолютно неважно, потому что предназначенный для нее человек — это глупая и почти невозможная ошибка судьбы. Несмотря на такое отношение к собственной метке, Гермиона отказывалась признавать, что над Гарри судьба тоже знатно подшутила. В один из самых горячих споров за всю их дружбу подруга выкрикнула что-то вроде «Твоя метка — не ошибка, ошибка то, что ты так ни разу и не попытался заполучить свое счастье. Ты просто бездействуешь!»       Тогда Гарри хотел ответить подруге что-то такое же жестокое, но слезы, застывшие в уголках ее глаз, уже готовые сорваться и пролиться солеными каплями по ее щекам, остановили его. Ее истинный — единственная тема, на которую было запрещено заговаривать в их отношениях. Поттер искренне пытался создать для подруги комфортную зону, чтобы она могла открыться, но его старания не увенчались успехом, а любопытство так никогда и не было удовлетворено.       Возможно у Поттера получилось бы создать какие-то воспоминания с его суженным, если бы Драко вернулся на обучение на последний курс в Хогвартс, как сделали многие. Но наследник древнего рода уехал доучиваться во Францию, судя по слухам. Сказать, что Гарри тосковал по нему, было бы сказать ничего — у Поттера было ощущение потери, пустоты, вакуума, когда он осматривал коридоры в школе и знал, что не увидит Драко. В такие моменты он начинал ненавидеть себя, а все его самоуничижение сводилось к единственной мысли: «От любви до ненависти один взгляд, а от героя до романтичного сопляка одна метка». Поттер ненавидел свою слабость, которая изводила его весь учебный год, она почти стала частью его натуры.       Но эта грусть ушла на фон, когда он встретил своего однокурсника Йонатана — тот был действительно хорошим другом и неплохим любовником. Его запястье было девственно чисто, как и все пальцы на руках — он был из смешанной семьи, а люди гораздо реже получали свои метки, чем маги. И Поттер считал, что это настоящее счастье — выбирать самому, не зацикливаться только на одном человеке и делать счастливым себя самого. Эти мысли Йон парировал легко: «Зато ты не сомневаешься, когда встречаешь своего истинного, а точно ли это он? А вдруг я не понравлюсь ему, а вдруг в мире есть кто-то, с кем мы подходим друг другу лучше?» Гарри понимал, о чем говорил его парень (ох, как непросто Поттеру было свыкнуться с этим словом, но он справился и справлялся целых полтора года учебы), но собственная история истинности не добавляла этим словам ни романтики, ни желания разобраться — Гарри хотел бы освободиться, отвязать намертво прикипевшую к Малфою магию, и почувствовать себя полноценным, хоть на миг.       С Йонатаном они расстались так же легко и непринужденно, как сошлись — легкий на подъем и крайне заботливый, он перевелся в Америку, чтобы доучиться там и иметь возможность заботиться о своей бабушке, оставив после себя цитрусовый аромат на постельном белье и светлые воспоминания.       За полтора года газеты успели переполниться и перегореть со всеми сплетнями, связанными с личной жизнью Гарри, так что Поттер мог спокойно выдохнуть и продолжить обучение.       Драко Малфой вернулся в страну так же неожиданно, как покинул ее — на последний курс обучения колдомедицине, по слухам он был одним из самых успешных студентов в каком-то европейском университете, название которого Гарри бы не запомнил, даже если было бы желание. Знание, что теперь он может наткнуться на Драко в любой момент волновало его, заставляло магию вытягиваться в струну и ждать, когда это, наконец, произойдет.       До окончания учебного года они так ни разу и не встретились, а волнение в Гарри успело улечься ровно настолько, чтобы он смог получить возможность и пройти отбор в авроры, а еще быть хорошим другом для Гермионы, когда это понадобилось ей больше всего.       Подруга пришла к нему вечером с бутылкой огневиски, что было по-настоящему странно, ведь Грейнджер относилась к алкоголю пренебрежительно и предпочитала вовсе не пить, только иногда позволяя себе бокал вина или шампанского. Гарри не стал задавать вопросов и впустил ее, забирая алкоголь из рук подруги и разливая его по двум бокалам. Заговорила Гермиона не сразу, она опрокинула в себя первый бокал, выпивая крепкий огневиски залпом и только после второго осмелилась рассказать, почему решила затуманить свой разум хотя бы ненадолго.       — Ты знаешь, что я не люблю говорить о своей метке. И мне всегда было неловко перед тобой, что я знаю твой секрет, а свой скрываю. Но мне просто больше не с кем поделиться и, я думаю, что только ты сможешь меня понять. Прости, Гарри, что не была с тобой откровенна.       Гермиона всхлипнула, делая очередной глоток и позволяя Гарри обнять себя за плечи, устраиваясь на диване в его объятиях. Сам Поттер сделал пару глотков и кивнул:       — Не извиняйся, ты не обязана была мне рассказывать, делай так, как тебе комфортно.       — Спасибо, Гарри. Просто… На всех наших лекциях всегда говорится о паре, а пара — это двое, но, в редких случаях, судьба решает, что двоих недостаточно.       Поттер старался держать себя в руках, он лишь крепче прижал девушку к себе, поглаживая по плечу.       — И это все звучит настолько странно и неправильно, что я до последнего не хотела верить, что я из тех, кому «повезло» обрести двух истинных. Но, вопреки всем доводам разума, моя магия знает, что именно они созданы для меня, ты сам знаешь это ощущение тоски и одиночества, которое всегда остается с тобой, когда ты не находишь дороги к своему партнеру.       Гарри только кивнул, теперь и сам допивая виски залпом, вновь наливая напиток по бокалам и не собираясь прерывать историю подруги.       — Я поняла, кто они, когда мы еще учились в школе. Кажется, я признала обе метки еще на пятом курсе, буквально в одну неделю. Самым ужасным для меня было то, что они уже были вместе, вся школа знала, что вот они истинные, все знали, что они поженятся сразу после выпуска. И мне там было совсем не место. Но… Ты же знаешь, как сильно я не люблю секреты и неизвестность. Поэтому я пригласила их обоих на обед и вывалила все, как есть. Я готова была к любым предложениям, к любой реакции, но я была абсолютно не готова к тому, что они посмеются надо мной. Будто это какой-то розыгрыш. Гермиона замолчала, роняя непрошенные слезы, даже не пытаясь стереть их, видимо она плакала за сегодня уже не в первый раз, а Гарри хотелось только одного — найти этих придурков и рассказать им, насколько тупые они оба, раз не приняли Гермиону всерьез.       — Но почему ты решила рассказать сейчас?       Грейнджер вздохнула тяжело, переводя дыхание и прикрыла глаза, ложась Гарри на грудь и снова всхлипывая, а Поттеру ничего не оставалось, кроме как гладить ее по плечам и спине, надеясь успокоить.       — Они пришли ко мне сегодня, прямо на работу, хорошо, что я успела доварить все заказанные зелья… Они сказали, что знают, что мы предназначены друг другу втроем, но не хотят огласки. Поэтому предложили мне… иногда встречаться в каком-нибудь отеле. Будто я проститутка какая-то, понимаешь?       Поттер сглотнул, стараясь не прижимать Гермиону к себе слишком сильно, чаша его злости и терпения понемногу переполнялась, он еще не услышал имен, но уже был готов сорваться с места и устроить кровавое побоище в любом из знатных домов магической Британии за то, что с его подругой так обошлись.       — Они предложили мне иногда трахаться втроем, чтобы их тоска не мешала их семейной жизни, понимаешь?       Гермиона больше не могла держать эту горечь в себе, она зарылась лицом в мягкую домашнюю рубашку Поттера и лила горькие слезы, крупно дрожа в руках лучшего друга.       — А что я? Я что не заслуживаю семьи? Неужели я навсегда останусь с этим вакуумом, который ничем не заполнить? — Девушка старалась выполнить какое-то дыхательное упражнение, чтобы успокоиться, но ей было слишком больно и горько, чтобы сосредоточиться на нем. — Прости, что так раскисла… просто…       — Не извиняйся, ты всегда можешь прийти ко мне, я хочу, чтобы ты знала.       — Спасибо, Гарри! — Гермионе было трудно говорить, ее слова тянулись и прерывались судорожными всхлипами, поэтому она решила сказать последнее. — Но самое страшное, Гарри, что сейчас… Сейчас… Я жалею, что не согласилась.       Подруга взвыла, снова утыкаясь в него носом и дрожа, а Гарри поднял ее лицо за подбородок и влил в нее остатки виски, а после заставил выпить еще пару бокалов. Истерика понемногу отступала, а опьянение сказывалось на организме сильной усталостью, поэтому, довольно быстро Гарри поднялся и отвел подругу в спальню.       — Не уходи. Не хочу быть одна.       Едва ли внятно прошептала Гермиона, сворачиваясь клубочком под одеялом, а Гарри слишком сильно ее любил, чтобы отказать в такой маленькой прихоти.