Гаррота

========== 7 ========== Когда солнце поднялось высоко в небо, Шир стоял за спиной лекаря в дверном проеме жилища вождя Capo di capi. — Хил, — тихо обратился к любовнику Шир. — Как ты просил, Гаррота, — лекарь протянул пузырек с жидкостью вождю. Лицо Гаррота хищно заострилось, как у зверя перед началом охоты. Настой песчанки был сильнодействующим наркотиком, призванным содрать с жертвы кожу, потом мясо, слой за слоем добираясь до спрятанных в глубине тела нервов, рецепторов. Песчанка делает человека уязвимым, чувствительным. Боль, даже самая незначительная множится многократно, опуская жертву на самое дно черного колодца собственного сумасшествия, накачанного ужасом кричащих перегруженных нервных окончаний. — Гаррота, я бы не советовал, — начал Хил, но глава поднял на него скептический взгляд, выгибая острую красную бровь. Хилер запнулся, поджав губы. — Не беспокойся, Хил, — Гаррота слегка сжал плечо врачевателя, намекая. — Мой парень будет в восторге. Шир? — взгляд за спину хилера. — Где Амин? — Ждет твоих инструкций. Шир сделал шаг в сторону, увлекая лекаря за собой, пропуская ко входу удивительно субтильного бету со сшитым из грубой кожи чехлом в руках. Амин выступил вперед, хищно, по-альфьи улыбнулся, слегка наклоняя голову в поклоне. Колючие маленькие черные глазки, словно капельки черной смолы, цепкие, липкие, неприятные. — Амин, — приветствие. — Гаррота. — Проходи, скажу, что требуется. Гаррота открыл шире дверь, пропуская в дом гостя и указывая взглядом остальным удалиться. Амин проследовал за вождем, цепляясь масляным взглядом за лежащее на полу в объятьях тяжелых кандалов тело. Парень был накрыт покрывалом, но из-под темной ткани выглядывали красиво очерченные сильные голые ноги, что будоражили в воображении далеко не целомудренные картины с их участием. Крепкая рельефная фигура альфы станет безупречным холстом для его творчества. Амин отвел глаза в сторону: не хватало еще злить зверя в его норе. Вслед за альфой он прошел вглубь трейлера. Гаррота отодвинул шире полог тяжелого брезента, разделяющего помещение на две части — бытовую и рабочую, служившую гаражом, и прошел внутрь. — Амин, — Гаррота опустился в добротное кресло, указывая пальцем на стул напротив. — Я хочу, чтобы ты набил Мио мое клеймо. — Что именно хочет мой вождь? — Шрамирование во всю спину — чешуя, как моя. А на животе татуировка — черная жемчужина в пасти дракона пустыни. — Красиво, — протянул Амин. — Когда приступать? — Сейчас, — губы Гаррота растянулись в кривой улыбке. Глава селения встал, сжал в руке настойку грязного серого цвета и вышел из комнаты, оставив Амина начинать приготовления. *** Мио проснулся и, подобравшись, сел, закусывая зубами деревянный брусок-кляп. Парень смотрел перед собой абсолютно безразличным взглядом: разорванное ухо неприятно дергало от боли, напоминая, чего именно он лишился. Гаррота встал перед парнем, коснулся черных спутанных волос, намотал на палец прядку. Мужчина разглядывал своего пленника, свой трофей. Потянув за прядки, он заставил раба обратить на себя внимание, но взгляд того оставался отрешенным, безразличным. Гаррота к такому не привык: его или любили, или боялись, но никто и никогда не смотрел на него так, как на отсутствующий элемент цепи или пыль под сапогами. Это раздражало. Гаррота хотел видеть в этих глазах любовь, желание — а самое главное, чтобы это все было обращено к нему. Внезапно его сознание пронзила мысль, что если бы омега Малика был жив, то Гаррота непременно вырвал бы ему кадык, избавляясь от такого досадного недоразумения. Эта мысль позабавила альфу, как и качнувшийся в сторону необъяснимой потребности обладать одной конкретной особью маятник. — Пришло время, Мио, получить тебе мой подарок. В глазах пленника внезапно возникло понимание, отрицание и, наконец, оскалившаяся ненависть. Он мотнул головой, пытаясь вырваться из больших рук, и Гаррота ему позволил. Покровительственная улыбка украсила лицо альфы: ведь ему известно то, что парню еще предстоит постичь. Легко подняв Мио, глава вольного племени закинул его на плечо, в несколько шагов оказавшись в другом помещении. Место было освещено сейчас при помощи переносных фонарей, а посредине, как на сцене, стоял металлический стол с ремнями. Гаррота опрокинул парня на стол, быстро зацепив кольцо стального ошейника за карабин, обездвиживая. Мио неопределенно дернулся и затих. А Гаррота тем временем закреплял ремнями руки вдоль тела пленника и ноги в щиколотках и коленях. Присев напротив парня, альфа поднял за волосы опущенную голову. Он молча рассматривал пленника с минуту, склонив голову на бок. — Мы начинаем, Мио, — поцелуй в уголок глаза. Игла вошла в шею, Мио дернулся, уставился на Гаррота, еще не понимая, что ему вводят в кровь, зарычал. — Приступай. Мио повернул голову набок — попытался повернуть — но все равно увидеть человека, стоявшего за ним, не смог. Голой кожи плеч и спины коснулись смоченной чем-то тряпицей, неприятный запах забрался в нос, раздражая. А затем кожи коснулось холодное лезвие, делая небольшой надрез. Мио закричал, вцепился зубами, как пес, в деревянный брусок во рту, дернулся всем телом, но так и остался скован на одном месте. Небольшой разрез ощутился так, словно с него срезали клок кожи. Но оценивать и анализировать ему времени не дали. Заточенное лезвие снова поддело живую плоть. Искры боли метнулись по рецепторам прямо в мозг, впиваясь в него своим жалом. Мастер работал быстро, ловко орудуя тонким ножом, отделяя все новые и новые кусочки кожи, формируя свой узор. Мио кричал не переставая, из широко раскрытых глаз лился ужас вперемешку со слезами, зубы сцеплены на деревяшке с такой силой, что белело в глазах, и боль, выплясывающая джангу на его спине, усердно отбивающая ритм своими острыми стальными каблуками, забивающая собой все доступные рецепторы, отправляющая своих адептов по тропам набатом во все уголки бренного бьющегося в нарастающей агонии тела, разжигала свое зеленое пламя до небес. Мио кричал, мышцы бугрились под натянувшейся полотном кожей, пытаясь зацепиться за спасение, до тех пор, пока не потерял от боли сознание. Амин замер на мгновение над бессознательным телом: пальцы крепко держат персональную «кисть», занесенную для очередного мазка. Он покрыл узором только плечи, красные ручейки крови льются по спине и бокам лежащего парня. Амин никогда еще не видел такую кожу — белую, как… Уже не было ничего белого в этом мире, и никакое сравнение не подходило сюда — все равно оно бы оказалось грязным на фоне этой кожи. Он испытывал благоговейный трепет и нехилое возбуждение, работая с таким материалом. Пальцы левой руки сами собой взметнулись вверх и коснулись белого полотна, проложив нежным касанием дорожку по позвоночнику. Амин рвано выдохнул, сжал пальцы в кулак и убрал руку. Укусы и засосы на теле парня предупреждали об осторожности и вкладывали в мозг мысль «Не прикасаться». Он представил в своей голове клеймо Гарроты на этой белой простыне, чистой и, вероятно, уникальной, и выдохнул с придыханием, кончая в собственной голове. «Потрясающая картина». Амин взглянул на часы — он проработал четырнадцать часов и может еще столько же, — взгляд в сторону главы селения. Гаррота сидел в кресле перед лицом своего пленника, наклонившись немного вперед, сцепив руки в замок и упершись локтями в собственные колени. Это была поза хищника, который старается казаться мирным, а на деле закручивает свои толстые желто-красные змеиные кольца вокруг выбранной добычи, сжимая их, не позволяя выбраться. Гаррота следил неотрывно за парнем, за его метаниями, ненавистью, пылающей голубым пламенем в глазах грозового неба. Это был его диалог с Мио — немой, немногословный, но жизнеутверждающий. Настой песчанки сработал так, как и рассчитывал Гаррота, как и должен был. Он не подарит Мио больше ни минуты покоя, пока не сведет его с ума, не вытравит кислотой лишнее из памяти, не смоет селевым потоком расколотую на части душу и не проглотит его бьющееся с перебоями сердце. Ни минуты покоя. Ни минуты… Губы хищно растянулись в улыбке. Шрамирование займет дней пятнадцать, если не больше, и татуировка тоже не останется поверхностной. Амин ее выжжет на стенках внутренних органов, на мышечной ткани, на коре головного мозга, и все благодаря песчанке. Гаррота разрушит этот мир, что зиждется на цветной стеклянной крошке прошлого, до основания. Он сотрет Малика Ламбера из анналов живых и мертвых, сравняв его зиккурат с землей. И из пыли и грязи, забытья и неведения, как из пепла, Фениксом восстанет Мио — подобно Галатее, слепленный современным Пигмалионом. Гаррота поднял взгляд от лица пленника на Амина, оценил невысказанный вопрос, встал, взял приготовленное ведро воды и вылил на голову Мио. Раб дернулся — холодная вода обожгла горящее лицо. Мио часто задышал, справляясь с вновь накатившей болью. Перекошенные болью и, наверное, непониманием глаза уставились на мужчину перед собой. Альфа держал его за горло, Мио чувствовал, держал своей силой, подобно песчаной змее обвившись ожерельем вокруг шеи. Гаррота коснулся ладонью щеки пленника, огладил пальцем очертания лица. Мио зажмурился: даже это касание приносило сейчас боль. Коснулся носа, зажал его, перекрывая доступ горячего и спертого воздуха, приподнял к себе. Парень тяжело дышал ртом, как запряженный конь, перманентно закусывая удила. — Покажи мне все, Мио, — невнятное бормотание, стон и несгибаемая воля в глазах. Гаррота отпустил парня и кивнул Амину: — Продолжай. Мужчина взглянул на взбугрившиеся мышцы парня, на красные полосы крови, расчерчивающие его тело фантасмагорийным узором, и коснулся лезвием кожи вновь. Мио закричал и опять забился в путах. Парня хватило на восемь часов до следующей потери сознания. И снова Гаррота облил его водой, выдергивая в реальность. Амин закончил делать надрезы на лопатках, а ему еще покрывать этими линиями всю спину. Теперь нужно было внести немного грязи в каждую рану и позволить ей воспалиться. После того как воспаление пройдет, на этом месте образуется шрам в виде чешуйки. Мастер очень кропотливо выполнял свою работу. Это было уникальное полотно, и, возможно, второго такого ему больше не посчастливится встретить, поэтому он осторожно заворачивал в нужную сторону надрезанные участки плоти. Пленник под ним стонал, иногда дергал головой и продолжал заливать пол собственными слюнями. Закончил Амин только к вечеру. Накрыв вымоченной в специальном отваре тряпкой раны, бета еле заметно кивнул Гаррота и выскользнул за дверь, для того чтобы вернуться завтра и продолжить рисовать свою новую картину. Гаррота провел ладонью по черным волосам, прислушался к стонам и хрипящему дыханию пленника. Мио справился сегодня хорошо. Будет ли так же хорошо и завтра? — Входи, хилер, — вождь перевел взгляд на стальную дверь. Хил стоял с небольшим чемоданчиком в руке на пороге личной пыточной комнаты вождя. — Когда он ел в последний раз? — строго спросил лекарь, переступая невидимую черту между реальностью и кошмаром. — Я не знаю, — честно ответил альфа, остановив движение своей ладони на затылке Мио. — Два дня, Гаррота. Альфа внимательно посмотрел на Хила. — Он альфа, — с гордостью. — Он не восстановился после… после последнего инцидента, — запнулся хил, подбирая слова, — он не восстановился, понимаешь? Слаб он. Ему нужно питаться, если ты не хочешь, чтобы он издох. Альфа плотно сжал губы, глядя на хилера. В глазах напротив мелькнул страх, а затем попытка сгладить выступивший угол. — Гаррота, пожалуйста, послушай меня. Твоему парню нужно питание, — бета аккуратно раскрыл чемоданчик, демонстрируя мобильную капельницу. — Позволь, иначе он умрет. От истощения. — Будешь приходить на рассвете и на закате. Я не позволю мне мешать, пока Амин работает над рисунком. — Как скажешь, — хил быстро подошел к парню, собрал систему и, раздвинув телескопическую трубку, повесил на крючок грязного цвета мешочек. — Его надо перевернуть. Мне нужна вена. — Не переворачивать. — Да что б тебя, — шептал хил, пытаясь найти возможность добраться до поверхностных вен. — Это безумие, безумие… — шепот. — Черт! — громко, раздраженно. Все, что было в открытом доступе, это яремная вена на шее. — Твою же ж, сука… Хил аккуратно пристроился рядом с головой парня и, едва коснувшись чувствительной кожи шеи, чуть было не свалился на задницу, дрогнувшей рукой почти оцарапав кожу. Мио вздрогнул и бессознательно застонал, испугав лекаря. Хил отметил маленькую точку прокола от инъекции песчанки. Сжал губы и, зафиксировав шею парня, все-таки ввел иглу в вену, заклеив ее клейкой лентой, чтобы не двигалась. — Ты окунул его в Ад. Песчанка в таких количествах все равно что пекло на земле. — Я уже раскрыл врата Ада на этих грешных просторах, Хил. — Ты — не Сатана, Гаррота. Прояви милосердие, отпусти его с Богом. — С кем? — метко брошенное копье раздражения. Презрительно выгнувшаяся бровь. — Во всех случайным образом доживших до наших дней религиозных книжках нет ни единого упоминания о том, что Сатана правит Адом, Хил, — ехидная улыбка. — Так что со мной парню уж точно лучше, чем с тем, кого ты упомянул — с истинным правителем Геенны огненной. В моем Аду он в безопасности. — Я приду через два часа, сниму капельницу, — поджав губы, констатировал Хил. Хил вытер о штанины взмокшие руки и вышел за дверь. Гаррота никогда не был милосердным, даже не так. Гаррота, как и соответствующий ему мир, не знали милосердия. Оно было присыпано солью и хлоркой, дабы уничтожить следы разложения. Милосердие стало мифом, погребенным в братских могилах, отпечатанным серыми тенями на стенах, обведенным мелом на раскуроченном асфальте. Мифом… Только вот… Отчего-то именно сейчас Хил желал бы его пленнику. Милосердие — быть отпущенным вслед за истинным. Милосердие — вслед за ребенком. Милосердие — быть преданным Смерти. Стараясь выбросить из головы эти назойливые и неуместные мысли, Хил заставлял себя идти к дому, а вышел к воротам Capo di capi. Положив руки на большие устрашающие машины, он всмотрелся в даль — красная пустыня, взбугрившаяся плоть Земли с торчащими из ее недр арматурами, с поднимающимися к небу каменными хребтами, серым пеплом, следовавшим за ветром, кусками разодранного на части асфальта, что еще не был проглочен пустыней. Пустошь. Красно-ржавая, как и все в этом мире за стенами обманчиво-безопасных городов. Хил достал самокрутку и чиркнул кремневой спичкой о корпус машины. — Ты не о том думаешь, — рядом спиной о трейлер оперся Шир, сверкнув в опустившихся сумерках огнем зажженной сигареты. Альфа повернул голову к своему любовнику, выдохнув облако дыма. — Ты должен думать обо мне. А думаешь о другом мужике. — Ревнуешь? — не поворачиваясь, ответил Хил. Резкое быстрое движение руки, сжавшиеся на лице пальцы, сигарета, выпавшая из губ лекаря. Шир придавил бету к корпусу автомобиля, тонкие пальцы хилера обхватили запястья альфы в попытке остановить давление. Шир сузил опасно глаза, выдернул изо рта сигарету, покрутил ее между пальцами и поднес к лицу любовника. — Не дразни меня, — угрожающее шипение. — Не надо, — отрицательное подтверждение сказанных слов качанием головы. Оранжевый огонек, что смотрел точно между глаз беты, пополз вниз, остановился на уровне горловины растянутой грязноватой футболки. — Не дразни меня, ты понял? — медленно прижимающаяся к выглядывающей из горловины ключице сигарета. Хил сцепил зубы, зашипев. Плоть поддавалась огню, превращаясь в свежую рану. Шир с силой надавил на сигарету, полностью раздавливая ее о ключицу любовника. Стряхнув остатки пепла и табака с тела Хила, он плотоядно улыбнулся, припав носом к свежей ране, вдыхая запах подгоревшей кожи. Альфья ладонь обвилась вокруг талии беты, прижав плотнее к себе. Вторая рука свободно нырнула в простые тканевые штаны, нащупывая член. Хил вздрогнул, а мужская ладонь уже требовательно поглаживала его плоть, ожидая отклика. Шир коснулся губами ранки. — Не дразни меня, — шепот и легкий укус за ключицу. Альфа стащил на бедра любовника мешающие брюки и, опустившись на колени перед хилером, жадно взял в рот наливающийся силой орган. Бета тихо простонал и, запустив пальцы в волосы Шира, потянул, наслаждаясь их жесткостью. Альфа сосал со вкусом, едва ли не причмокивая от удовольствия, и помогал себе рукой. Быстро доведя любовника до разрядки, он грубо толкнул его в грудь, укладывая спиной на капот автомобиля, и подхватил правую ногу под коленом, сгибая. Без лишних прелюдий он резко толкнулся бедрами навстречу открывшемуся Хилу. Бета дернул головой, замычал, натянутый на крепкий орган альфы, и схватился за его плечи, зажмурившись от смеси боли и удовольствия. Вначале всегда больно. Неприспособленные к такому вторжению стенки ануса бет даже при регулярном сексе не были такими же эластичными, как у омег. Хил прерывисто задышал, а Шир наконец вошел полностью, выдохнув любовнику в основание шеи. Сумерки сгущались вокруг пары, падая на плечи тяжелой темной шалью, обгрызенная Луна стояла высоко в обглоданном шакалами небе, а пустыня дышала под ногами, облизывая рыжим песком мягкие из выделанной кожи сапоги. Лишь мотыльки, обласканные тусклым ликом Луны, перекидывались застрявшим в крыльях светом, кружа рядом, дополняя современную картину типичного вечера. Хил стонал, не стесняясь своего голоса, разбивающего застывшую, как желе, тишину. Шир рыкнув, вжался в любовника, жадно цепляясь за мужские бедра, и кончил, уронив голову на едва пахнущую ключицу Хила. — Не делай глупостей, Хил, или я сам тебя прикончу, — обещание. Хилер обнял любовника, прижимая взмокшего альфу к собственной груди. — Не буду.