Гаррота

========== 8 ========== Утро следующего дня, как и все предыдущие, началось для Мио с капельницы, за которой последовал укол в шею настойки песчанки. Мио дернулся, моргнул, чувствуя, как по венам дельфинами поплыл яд. Голова вмиг стала тяжелой, неподъемной, словно отлитой из свинца. Парень видел перед собой присевшего у его головы мужчину, понимая, что медленно проваливается в раскрывшуюся бездну драконьей пасти. Большая ладонь коснулась щеки. Наверное, прикосновение было ласковым, но Мио тихо застонал, тело отозвалось болью. Он чувствовал себя странно, все еще продолжая восстанавливать в сознании порванные нити своего «я» - странно изодранного, оголенного до белых костей и, наверное, осознающего неизбежное. Мыслей становилось все меньше, а вспоминать все сложнее. Все заместила собой боль. Боль, словно эхо угасающего сознания, мерцающего во тьме еле живыми светлячками, была слышна и ощутима, материальна в каждой клеточке насильно живущего тела, насильно присутствующего в этой страшной реальности, сотканной из кромешной тьмы, сырости и воплей. Воплей всего сущего, воплей искалеченной пустыни, криков изменившейся морали, что походили на чавканье птиц-падальщиков. Боль, давившая на виски заскорузлыми пальцами… боль, насыпающая в глаза битые стекла… боль, латексной перчаткой обтягивающая кожу, ковыряющая виски крестообразной отверткой, загоняющая под ногтевые пластины свои разнообразные вымоченные в сожалении и наказании иглы, забивала глазные яблоки черными чернилами, дробила хрусталики и высасывала их через тонкие соломинки. Боль была искусной, продуманной, выверенной до малейшего грамма самого отборного современного наркотического вещества. Боль была ухоженной, холеной, накрашенной, в кроваво-красном узком платье, со звенящими на руках и ногах многочисленными браслетами, как у цыганки со старинных гравюр, шлюхи, продающей себя за звон монет и мечей, с красной помадой на тонких губах и черными, вызывающе не соответствующими образу ногтями, кокетливо постукивала пальцами по краешку пузатого бокала с жертвенной предложенной ей венозной кровью. Боль была. Разделенная и помноженная, однотипная и непохожая, ноющая и острая, перманентная и внезапная. Была… Физическая и душевная… Раздирающая сознание в клочья, собирающая его пазлом из кусков омертвевшей плоти, ломающая пальцы о правду реальности и стремящаяся создать из кубиков серого льда слово «счастье». Была… Удавкой на шее, загноившимися ранами воссозданная на спине, выжженная под веками образом стальной гарроты и вбитая гвоздями в серое вещество. Боль его меняла, Мио чувствовал, понимал крошками сознания, хрустящими под тяжелым сапогом альфы с желтыми, нереальными глазами. Она его уничтожала, медленно водя ластиком по исписанным событиями прошлого листам, аккуратно подчищая остатки чернил от разлившейся в сознании белой краски. Он сопротивлялся. В редкие промежутки проблеска света, когда ледяные пальцы Боли разжимались, позволяя ему вдохнуть обжигающий легкие воздух, Мио старательно называл свое имя, статус, город и имена всех, кого мог вспомнить. Вытягивал из памяти образы и отражения, искал даты. Он проговаривал их, едва шевеля губами, но слыша отчетливо в своей голове. Мио цеплялся за растоптанное сапогом прошлое до скрежета в зубах, до отравляющей душу ненависти. Цеплялся даже тогда, когда имен становилось все меньше, а слез отчаяния все больше. Он продолжал кричать уже не только от боли, но и от растерянности, страха, что вальяжно расхаживал перед ним, шурша краем тонкого длинного одеяния, оголяя себя перед жертвой медленно, но от этого не менее жутко. Страх целовал его во взмокший затылок, словно совершал выстрел в упор, раскурочивая ему лоб. Мио боялся однажды не вспомнить собственное имя, данное ему при рождении. Боялся потерять себя в лабиринте жутких кривых линий, скрюченных тел без лица. Отчаяние было последней нитью, державшей его сознание до полного обнуления личности. *** Каждый день походил на предыдущий, но Мио уже не ведал их количество — все оказалось погребено под слоями наркотика и боли. И стало необратимо. Гаррота насиловал парня каждый день после ухода Амина и до прихода Хила. Сношал, как безумное животное, практически выдергивая парню ноги из суставов, выкручивая их, словно кукольные. Сношал под монотонный скулеж и вой пленника, под плач навзрыд того от терзающей сознание и тело боли. Альфа дробил крупные осколки сознания, перемалывая все в крошку, уродуя, заливая страхом и вызванной наркотическим угаром болью. Гаррота кусал парня за ухо, затягиваясь тугой петлей на шее, и требовал, требовал, требовал. Наступил день, когда Мио ничего не вспомнил. Звенящая пустота, заполненная белым шумом старых радиоприемников, больше не отзывалась, став абсолютной. *** Гаррота не помнил родителей. Самое первое воспоминание, что хранилось в архивных файлах памяти, начиналось, когда ему было от четырех до пяти лет. Мальчик помнил себя на берегу протухшего океана, где неприятные даже на вид волны прибоя облизывали влажный буро-серый песок, оставляя склизкие разводы и «дары» мертвых вод. Он помнил раковины с моллюсками, что вскрывал и выпивал, утоляя голод, помнил гул океанских волн, что никогда не поднимались выше одного метра, помнил запах гнили и йода, присущий той местности. В памяти осталась лишь картинка порванных ветром кусков плотной ткани, служивших входной дверью в небольшое, выложенное из чего придется жилище, явно построенное не ребенком, а взрослым. И пустота, царившая в том «условном» доме. Гаррота не научили делиться, не научили любить. Некому было поцеловать ребенка на ночь, взять на руки, провести, держа за маленькую ладонь, опасными узкими скальными тропами. У Гаррота не было ничего. Мальчик быстро рос и крепчал, не забывая, что он альфа, что может быть сильнее стихии, природы и смерти. Гаррота научился брать — то, что хотел, или то, что было необходимо, научился отвергать — слабость и сострадание, признавать — силу и жестокость. Гаррота не умел любить, но научился желать. И сейчас он желал ко всему, что имеет, еще и этого молодого альфу из Минакса — на коленях, голого, в кандалах, с ошалелым от похоти взглядом, капающей изо рта слюной и его спермой вместо мозга. *** Ювелирно высеченная на спине картина драконьей чешуи по истечении семнадцати дней приобрела свою завершенность. Раны перегнили, образовав взбугрившиеся шрамы, уложенные в единый рисунок. Амин стоял над парнем и не мог сдержать детского восторга — его творение стало продолжением Гаррота, клеймом принадлежности слепой, уродующей душу страсти. «Дракон пустыни нашел свою жемчужину» непрерывным криком и стонами пленника высверливалась в головах жителей племени жизнеутверждающая мысль. — Песчанка раздавит твое прошлое, как скорлупу, и высечет мое имя под твоими веками, Мио, — шептал Гаррота, поглаживая парня по взмокшим волосам. — Есть я, Мио. Гаррота. Повтори, — ладонь не прекращает свое движение. — Повтори, Мио. «Повтори» — эхом в падающем песке, стоном в дрожи земли, шепотом в вопле птиц. «Повтори» — клеймом на плече, подписью на кости. «Повтори» — закручиваясь по спирали, упираясь острым шпилем вершины в дырявое, как прохудившаяся ткань, небо, изгибая под разными углами плоскости одного вымощенного чужим эгоизмом пути, создавая нескончаемую тропу движения по кругу от основания до вершины; миллионы шагов, миллиарды минут, сотни выскобленных на плоти букв — и лишь один смысл, одна перспектива — рабство. Тело пленника дрожало словно в лихорадке, покрытое бисеринками липкого пота, вышитый на спине узор въелся даже в кости, красные заплаканные воспаленные глаза глядели на мир потухшим, умерщвленным взглядом. Мио был уже мертв внутри, выжжен, как и эта самая пустыня, выпотрошен, как недра Земли. — Ум…ри… — полувыдох-полустон. «Умри» — штамп, пророчество, проклятье. Последняя связная мысль, которой не суждено больше повториться. Гаррота замер, сжал губы в прямую линию, встал, обошел стол и провел ладонями по голым ногам пленника, по его крепкой заднице. Хмыкнув, Гаррота провел пальцами по расселине, наслаждаясь чужой кожей. Развязав завязки своих штанов, он приспустил ткань, освобождая уже давно стоящий колом член. Без лишних слов Гаррота одним сильным толчком пропихнул себя в невольника. Мио дернулся, словно шарнирные сочленения суставов пришли внезапно в движение, вскрикнул и ощутил взрыв в голове такой силы, что его выкинуло из реальности. Гаррота не остановился, продолжая наверстывать упущенное время, выливать на Мио припасенную лично для него страсть. Раб был горячим, трепещущим внутри и невыразимо тесным. Глава «вольных» понимал, что отныне не променяет эту дырку ни на какую другую. Только эту спину с чешуей он желает видеть перед собой, только этот неизвестный ему запах он хочет вдыхать, только его, Мио, держать в своей постели. — Не согнешься предо мной сам, тогда я тебя согну своими руками. Время на стороне Гаррота. Он подождет, пока наркотическая связь станет не просто очевидной, а монументальной, необходимой. Подождет, пока сознание парня очистится от шелухи прошлого — тогда он выпьет через тонкую соломинку оставшееся содержимое его черепной коробки, оставив лишь белую пустую оболочку скорлупы яйца вместо былой личности. Настройки будут сброшены до нуля, и ему лишь нужно будет вбить туда новые данные — свои данные. «Песчанка». Опасная тварь современности за пределами городов. Тихая и на первый взгляд безопасная. Ее длительное использование вызывает у «вольных» летаргические сны, от которых можно не проснуться. Но люди, живущие за стенами городов, отличаются от популяции, выросшей под куполами. Они знают особенности песчанки и даже ее лекарственные свойства. А для жителей городов это растение разрушительно. Сказать, что оно превращает серое вещество в кисель, это нагло солгать. Песчанка действует более тонко — вытирает влажной тряпкой мелом нарисованную на асфальте личность. К сожалению, последствия необратимы, как и невозможно прекращение приема этого вещества. — Гаррота, ты понимаешь, что сделал его зависимым? — Хил прилаживал в очередной раз капельницу и отмечал свежие засосы на теле Мио. — Я делаю его свободным. — Вот что я тебе скажу: к дьяволу такую свободу, — Хил выпрямился, закончив, отряхнул въевшуюся в штанины грязь и вышел, оставляя двух альф одних. «Зависимым» — эхо в каждом выдохе. «Зависимым» — треск в зажженном пламени. Гаррота хотел сделать его зависимым от себя. Желал обвиться змеей вокруг запястий, щиколоток, гарротой вокруг шеи, талии, красные волосы вплести в черные пряди. На животе пленника уже появился контур татуировки, забитый черным рисунок, сопровожденный стонами, криками и слезами. Сотканный, как дорогой шелк, из невесомых нитей боли и отчаяния, рисунок пожирал прошлое, как стервятники выклевывая омертвевшие ткани у еще живого человека. Альфа провел пальцами по лицу бессознательного парня, наблюдая, как легко затрепетали черные ресницы. «До чего же упрямый». *** — Гаррота! — крик ворвался в помещение одновременно с воем сирен и заревевшими мамонтами машинами. — Сопрано пробиваются к нашей водонапорной вышке! Альфа встал, сжав еще недавно ласкавшую скулу парня руку в кулак, быстро вышел из помещения и тут же запрыгнул на свой мотоцикл. Этого монстра в свое время ему сделали на заказ, практически переделав старую модель полностью, нарастив и мощь, и объем, и фактуру. Двигатель взвыл, байк хищно приподнял переднее колесо, взбивая вокруг себя песок, и рванул с места, возглавив выстроившуюся и нетерпеливо рычащую процессию. До водонапорной башни было ехать пару километров в сторону от поселения. Из-за дюн уже виднелись грязные флаги Сопрано, машины, окружившие вышку, слышались выстрелы и гортанные крики их главаря. У главы Сопрано было что-то с дыханием. Болезнь, или мутация — никто не знал, но его дыхание было словно симбиозом двух проявлений: булькающе-рычащее. Желтые зубы немного выпирали из приоткрытого рта этого крупного вепреобразного альфы, желтоватая кожа, странно прозрачные глаза и речь вперемешку с бульканьем и горловым рычанием делали главу Сопрано не самым приятным собеседником и гостем. Стычки с Сопрано проходили регулярно. Извечное деление территории и скудных доступных ресурсов на присвоенном Гаррота клочке земли никак не желали прекращаться. Вот и сейчас клан Сопрано предпринимал очередную попытку щелкнуть Гаррота по носу и отгрызть водонапорную вышку у Capo di capi, единственную и все еще действующую на расстоянии двадцати миль вокруг. *** Мио тяжело открыл глаза впервые за дни наркотического кошмара, выложенного уродливой фреской на стенах его души. Взгляд полуоткрытых глаз расфокусированно блуждал по серым окружающим его стенам, а в сознании все еще выплясывала джигу Боль, отбивая быстрый ритм своими стальными каблуками на его надгробной плите. Сознание не возвращалось, плавая где-то в теплых радушных волнах Стикса, что обласкивали его душу своими длинными влажными языками. Почувствовал неприятное ощущение — из приоткрытого рта вниз тянулась ниточка слюны, во рту было сухо и терпко. Он дернулся — скорее нелепо, чем эффективно, в попытке почувствовать собственные руки — бесполезно. В охваченный пламенем мозг стали прорываться звуки извне: рев моторов, выстрелы, крик. Но все это было еще очень далеко, будто заглушено слоем толстой ваты. Мио медленно повернул голову набок, отдавая приказ телу следовать в заданном направлении, и свалился с кровати, на которой лежал. Игла выскочила из шеи, оросив металлический пол кровью, но альфа лишь неуклюже скривился и растянулся на спине на холодном полу. Взгляд уперся в потолок. «Потолок» — мозг не поддавался, полностью утонувший в дурмане, с трудом привлекая информацию в соответствующие зоны. Спустя несколько минут валяния на полу, Мио смог наконец вполне себе определенно моргнуть и различить тишину и шум, что лились в уши. Моргнув несколько раз, он попытался понять, что делает на полу и где он. Но важнее был другой вопрос — кто он? Мысль пронзила мозг внезапно. Он колоссальным усилием заставил себя сесть и огляделся. В голове появился образ красноволосого мужчины, который массирует ему виски и шепчет: «Мой Мио». Долгая минута мозговой активности и навязчивый присутствующий шепот между извилинами: «Мио». Он — Мио. Его так зовут. Взгляд опустился ниже, к паху — какова его гендерная принадлежность? Член довольно крупный, таких у омег нет, но и узла, присущего всем альфам, он не видит. Есть широкая полоса толстой гладкой черной кожи с мелкими густо разбросанными острыми иголочками, упирающимися в мошонку, что сдавливает его член у основания — не больно, но… Мио моргнул. Но…неприятно? А «неприятно» — это как? Он не был уверен, что знает подходящее слово: эта вещь просто на нем есть и она не снимается — и значит, так должно быть. В голове пленника вновь зашумело, словно гуляющий ветер прошелестел по длинным пустым коридорам огромного давно покинутого людьми здания. Мио обхватил ладонями голову. Чего-то не хватало. Чего-то очень важного среди разъеденной хлоркой пустоты. Зажмурившись, он вдохнул и выдохнул с кашлем горячий, оцарапавший гортань воздух. В его черепной коробке сидит лишь этот альфа с красными волосами и хищным оскалом и имя — клеймо собственности. Поднявшись на дрожащие ноги, парень разогнул спину и взвыл, вцепившись в края кровати чтобы не упасть. Спину окатило волной холодной внезапной боли. Мио вытаращил глаза, соображая, изо рта вновь закапала слюна. Но в голове не было ничего. Ни-че-го. Это было странно и… правильно одновременно. Он закусил губу, отчаянно желая отыскать в черепной коробке хоть намек на мысль или желание, умозаключение или просто подходящее слово. Но изо рта сухим песком посыпалось — «Гаррота», «Гаррота». Тонкие пальцы нащупали на шее ошейник — широкий, тесный, с большим кольцом спереди. Пальцы прошлись по кружку металла. «Гаррота». Внезапно все вокруг задребезжало, кусок стены смялся листом бумаги, покорежился, образовалась трещина. Ворвавшийся беспощадный солнечный свет обжег кожу, и Мио свалился на пол, откатываясь в сторону, в тень. Все тело отозвалось острой колющей болью, выдрав из горла стон. Быстро встать не получилось — в голове, как в морской раковине, зашумел прибой. Мотнув головой, словно пес, Мио приподнял голову и лишь на сработавших инстинктах увернулся от удара. Молодой парень накинулся на него с ножом. Перехватив руки омеги, а это был омега, судя по запаху, пленник улыбнулся, сверкнув страшной безумной пустотой в глазах, и сжал до хруста запястья, ломая их. Чужой крик иглой вошел в его лоб, проходя насквозь и оставляя в затылке дыру диаметром в палец. Оглядевшись, он стянул тонкое покрывало с жесткой лишенной матраса кровати и накинул на себя. В пустой черепной коробке горелым запахом жареной плоти скрепились звенья: солнце-кожа-боль. И в этом неравенстве боль точно была выделена жирным. Омега, о котором Мио уже забыл, попытался укусить парня за ногу, но пленник в ответ лишь пнул того ногой в лицо. А потом снова и снова пинал ослабевшими ногами куда придется, пока не упал рядом с омегой, выдохшись. Грудная клетка тяжело вздымалась, а перед глазами растворялась действительность цветными кругами. Мио развернулся на бок и зацепился взглядом за свои скрюченные поломанные пальцы левой руки. С минуту поизучал это явление, отмечая неподвижность сочленений. А потом оттолкнулся от металлического листа, что служил полом, руками и, поджав непослушные колени под себя, наконец выпрямился и встал. Мио выглянул на улицу через образовавшуюся дыру. Свет больно резанул по глазам, а пустота в голове буквально зазвенела, загудела пчелиным роем. — Ааа, — простонал он, обхватывая голову руками. Бедра и мошонка были исцарапаны иголочками, что украшали черную полосу снаружи, кожу щипало от соленого пота. Мио сделал шаг за порог, сгорбившись, прячась от убивающих все живое лучей солнца. Он не знал, куда ему идти и зачем. Лишь в голове нерушимой основой из титана торчал штырь — «Гаррота». Пленник не сделал и двух шагов, как оказался впечатан мощным телом в металлическую стену. Голова дернулась, как на веревочках, шея оказалась в захвате сильных пальцев. — Далеко собрался, Мио? «Мио» — вытатуированное на языке имя. Невольник разомкнул пересохшие, потрескавшиеся, закровившие губы. — Гаррота, — сипение надломленным голосом. Губы альфы растянулись в плотоядной довольной улыбке: «Выбеленный лист». Разомкнув пальцы на горле раба, альфа отметил, как тот рухнул перед ним на колени, тупо уставившись снизу вверх стерильным взглядом. «Да», — Гаррота положил большую ладонь пленнику на голову, словно псу, потрепав. — Хороший мальчик. Знаешь, как тебя зовут? — альфа сузил глаза: трепетание крыльев носа, тонкой линией победно изогнутые губы. — Мио. — Мио, раб Гаррота, — пальцы сжали подбородок. — Мио, раб Гаррота, — выдохнули в ответ, заглядывая в глаза. — Ты моя сучка, Мио. — Я твоя сучка, — словно запечатление с нуля: Хозяин-раб. — Хорошая сучка, — палец приоткрыл сухие потрескавшиеся губы. — Оближи. Мио, не отрывая взгляда от человека, чей облик сейчас выкладывался скрижалями в сознании с целью увековечить возникшую связь, коснулся языком пальца, сомкнул губы и облизал. — Сегодня действительно хороший день, — улыбнулся мужчина. Альфа повернул голову в сторону глухого шума и ощупал взглядом перепуганного вусмерть омегу. Арго. «Какая досада», — мелькнуло в голове вожака «вольных». А потом перевел взгляд на Мио, что продолжал стоять на коленях с его пальцем во рту. — Мио, у меня для тебя есть подарок. Даже два, — взгляд упал на побелевшего омегу. *** В проем заглянул Шир и вернувшиеся с вышки альфы. Расправиться с Сопрано не заняло много времени — стоило только оторвать руки главе, забирая этот обрубок с собой как трофей, и стая шакалов в спешке развернула мотоциклы. Гаррота хмыкнул. И почему вдруг этот идиот, Сопрано, поперся на его территорию сейчас, когда Гаррота, мягко говоря, не в духе? Куда пропал у того пресловутый инстинкт самосохранения? Этот альфа со своей механической рукой был ему на один зуб. Гаррота фыркнул. Альфы Capo di capi позаботились об остальных, оставив лишь одному возможность принести в племя известие о смене власти. И если они там не дураки, то вскоре возле ворот Capo di capi появятся просители. Придут просить милости, на которую Гаррота не способен. — Гаррота? — Шир не осмеливался входить, стоя четко на пороге трещины. — Шир, забери Арго. Помести его рядом с Сопрано. У нас будет праздник. Альфа дернул Мио за ошейник, поднимая, и внимательно оглядел шатающегося от слабости парня. Шир и еще один альфа выволокли через разлом в металлической стене притихшего Арго. — Пришли ко мне механиков, пусть заделают дыру, — крикнул вожак вдогонку, проконтролировав по спинам, что его услышали. Он провел Мио в собственную спальню, где стояла всего одна кушетка и, стащив покрывало с похудевшей фигуры пленника, поставил в колено-локтевую позицию. А через мгновение уже впихивался в тяжело и отрывисто дышащего раба, оглаживая ладонью чешую. «Прекрасно». За эти двадцать семь дней, что были отмерены Мио «песчанкой», Гаррота продумал его быт до мелочей и даже выбрал своему невольнику подарок. Своеобразное признание в любви, ода своей одержимости. А сейчас под ним стонет его сучка, жадно хватая ртом воздух, выскуливая нечленораздельные звуки, наконец занимая отведенное ему место. Мио сжал скрюченные пальцы в кулаки, даже зажмурился, справляясь с раздирающей анус болью, что расползалась табуном красных муравьев по телу, продолжая жалить обоженные участки кожи, вызывая в них тупую боль. Его собственный перетянутый у основания член креп, покачиваясь в такт фрикциям альфы, что безжалостно присваивал его. …На какие-либо оценочные действия парень больше был не способен. Скажи ему Гаррота «не дышать» — и мозг просто отключит эту функцию. Гаррота продолжал клеймить парня, одновременно с этим прокручивая в голове все, что уже предусмотрел, стараясь найти то, что хочет еще усовершенствовать. — Больно, — простонал Мио. Гаррота пахабно улыбнулся. — Тебе приятно, Мио. Тебе хорошо. Повтори. — Приятно. Мне хорошо. — Проси «еще». — Еще… Еще… Аах… Мммнг… Умммнг… Ааай… Приятно! Приятно! Ааай! Хорошо… То, что нужно. Гаррота был доволен. Сильная волна возбуждения проткнула ему позвоночник, нанизав на свой стальной штырь, и Гаррота с рычанием кончил, придавив парня к полу собственным весом. Переведя дыхание, альфа губами коснулся холки, а затем подтащил невольника к высокой птичьей клетке, сделанной по специальному заказу, и зашвырнул внутрь. — Ждать, — команда. Глава племени бросил еще один взгляд на свой трофей, отмечая, насколько к лицу Мио клеть, и вышел из дома. *** Спустя два дня Гаррота собрал жителей племени на праздник — на показательную казнь главы клана Сопрано и на представление. Назидание и признание одновременно. Он сидел под навесом из тяжелой плотной ткани на большом массивном стуле, скрытый от солнца, наблюдая за тем, как везут тело альфы. Рядом с главой Capo di capi на коленях стоял его раб в глухой тунике до пят, без прорезей для рук или рукавов, лишь отверстие для головы и разрезы по бокам. Этот наряд скорее походил на мешок, надетый через голову. Отросшие волосы раба были заплетены в короткую косу. Шею украшал все тот же широкий ошейник с большим металлическим кольцом спереди, от которого тянулась короткая цепь, соединяющаяся другим краем с крупным массивным кольцом в земле. Таким образом невольник был постоянно наклонен немного вперед. Руки Мио были закованы в широкие браслеты, пристегнутые к поясу на талии по обе стороны. Гаррота решил, что больше его сучка не будет использовать руки. Они ему не нужны. Отсекать пока не стал, возможно, позже. Яйца парня были помещены в кожаную сумку, изнутри выделанную иглами, что плотно прилегали к чувствительной коже, причиняя перманентную тупую и уже привычную боль. Основание члена пережимала знакомая тугая гаррота с мелкими иголочками снаружи, что скрывала альфий узел. Анус парня был закрыт вырезанной из камня толстой пробкой, по габаритным размерам немного уступающей члену Гарроты. В уретру вставлен сорокасантиметровый катетер нового поколения, заимствованный у Минакса, который не требовал периодической смены или чистки. Он был вечен. И это полностью устраивало Гаррота. Парень теперь мочился постоянно — стоило мочевому пузырю наполниться немного, как его содержимое тут же выливалось наружу. Бесконтрольно и перманентно. Гаррота поглаживал невольника по волосам, глядя вперед, и сыто, опасно улыбался. Его страсть сейчас рядом, плененная и видоизмененная, стоит перед ним на коленях, охотно подставляется под его ласкающую и карающую руку, стоит с открытым ртом и его непроглоченным семенем, ждет указаний. Никто не видит, но Гаррота знает, что на бедрах парня неподсохшие струйки красной крови и спермы, скрытые туникой, после ночи горячих игр. Он до сих пор слышит в своей голове его треснувший голос, повторяющий «приятно» и всхлипы. Гаррота был доволен. Большая узкая птичья клетка с частыми прутьями высотой в полтора роста самого Гаррота отлично подошла Мио. Парень в ней мог принимать лишь два положения: стоя и на коленях. На больший маневр пространства не хватало. А еще альфе понравилось наблюдать, как невольник неловко и неумело дергался за решетками клетки, дно которой медленно накалялось. А сегодня Мио получит еще один подарок, тот самый, за который любой омега готов убить, а один даже поплатится своей жизнью. — Смотри внимательно, Мио, — негромко. Альфа скосил взгляд на застывшего парня, — глотай. Пленник закрыл рот и дернул кадыком, глотая. Повернув голову к главе племени, Мио раскрыл рот, демонстрируя пустоту. — Хорошая сучка, — почти ласково. — Сегодня на ужин деликатес. Специально для тебя, — Гаррота держал в ладони черную косу, наслаждаясь мягкостью этих волос, непохожих на жесткие, как проволока, волосы самого альфы. Глава поднес к губам черную прядь, целуя и возвращаясь к зрелищу. В центре приготовленного круга стоял на коленях совершенно голый глава клана Сопрано без верхних конечностей. К мужчине подошли два дюжих альфы в плотных брезентовых фартуках. Нагнув мужчину раком, один альфа зафиксировал его голову между своих коленей, а второй принялся промывать ему желудок. Процедуру повторили три раза, пока не вышла абсолютно чистая вода. Далее альфы принялись массировать анус Сопрано, обильно втирая в него масло, а затем, вставив кончик металлической лейки, они влили в мужчину под его громкие стоны и выкрики около одного литра масла для приготовления пищи. Когда с маслом было покончено, они вставили в анальное отверстие стальной расширитель, раскрыв его на три сантиметра и зафиксировали Сопрано в колодки. Спустя пять минут альфы принесли корзинку, из которой достали крупную пустынную гадюку. Змея ярко-желтого цвета была пяти сантиметров в диаметре и длиной около полутора метров. Клыки и ядовитые железы удалили, чтобы яд не испортил вкус мяса. Гаррота хищно следил за приготовлением, нетерпеливо постукивая пальцами по колену. Змею поместили в металлический сосуд с вытянутым сужающимся горлышком, которое затем с трудом вставили в анус Сопрано, нещадно растягивая его внутренние стенки, и зафиксировали. В руке одного альфы мелькнула толстая изогнутая игла с ниткой и, оттянув голову Сопрано, альфа проколол верхнюю губу посередине, соединяя ее стежок за стежком с нижней. Мужчина пытался кричать, но с зашитым ртом сделать это немного сложнее. Гаррота оглянулся на Мио: тот внимательно следил за происходящим. Когда со ртом было покончено, другой альфа включил горелку и стал нагревать металлический сосуд. Змея, которой предварительно связали пасть, чтобы она не разорвала человека раньше срока, не желая запечься заживо, воспользовалась единственной доступной возможностью спастись — любезно раскрытым анусом. Глаза у Сопрано в ужасе расширились, пленник попытался дернуться — бесполезно. Сопрано отчаянно громко замычал, а окружающая его по кругу толпа возбужденно заулюлюкала. Как только сосуд раскалился, а змея скрылась во внутренностях мужчины, горлышко рывком вытащили, следом выдернули расширитель и ввели в задний проход тонкий шланг, через который накачали жертву воздухом, чтобы змея не задохнулась. А потом крупной металлической пробкой закупорили анус. Нашпигованного живым содержимым человека уложили на землю. Сопрано выл на одной ноте не переставая: раздутый круглый живот, полная неспособность двигаться. Мужчина лежал на боку и тяжело и часто дышал носом, крупные капли соленого пота катились по голому телу так же, как и слезы из глаз, альфа и рад бы умереть в этот момент, да не мог. Все только начиналось. — Смотри, Мио. Эта гадюка — деликатес в наших краях. А если она маринуется таким особым образом, ее мясо получается просто удивительно нежным на вкус, — негромко рассказывал своему рабу Гаррота, — как и плоть человека, пропитанная соками именно этой пустынной змеи. Знаешь, Мио, когда-то давно тебя тоже могла постичь эта участь. И я бы так же смотрел на то, как ты умираешь со змеем внутри. А потом бы с удовольствием поглощал твою плоть, чтобы больше не разделиться никогда. Гаррота посмотрел на пленника нечитаемым взглядом, протянул к нему ладонь, и Мио приблизился к ней, потеревшись о нее щекой. Альфа улыбнулся. «Его раб. Его». — Теперь мы дадим ему один час промариноваться, змея будет ползать внутри него, пытаясь найти выход. Сперва через рот, а потом спустится обратно книзу. Пищевод, желудок, кишечник — и снова выхода нет. Она успеет повторить процедуру несколько раз, прежде чем закончится воздух. Сопрано умрет где-то между вторым и третьим заходом, — задумчиво протянул альфа. — И мы отправим его в печь — запекаться. Сок, что выделит змея, умирая, придаст блюду особый вкус. Я дам тебе попробовать сегодня его кишечник со змеей. Тебе понравится, обещаю, — Гаррота тепло улыбнулся, оглаживая щеку парню, как псу. — Что надо сказать, Мио? — Спасибо, — автоматически выдал раб. — Хорошая сучка. Породистая. А пока мы ждем ужин, я хочу подарить тебе кое-что, — снова двое крепких крупных альфы вынесли на ровном металлическом листе, что напоминал носилки, еще одного человека, омегу, с большим животом, будто беременного. Омега до середины груди был накрыт плотной тканью. Только в этот раз парня расположили не в центре круга, а поднесли вплотную к ногам Гаррота. — Итак, Мио. Такого рода подарки преподносятся только в одном случае, и сейчас как раз он самый, — Гаррота улыбнулся. Один из альф сдернул ткань с молодого омеги, того самого, что имел глупость напасть на собственность вождя Capo di capi. У омеги живот был вспорот от грудной клетки до паха и натянут, как барабан, на металлический каркас, вставленный внутрь, при этом разрез был стянут грубыми нитками. Рот у омеги тоже был грубо и небрежно стянут нитками. Гаррота отметил слабое дыхание парня и затухающую жизнь в глазах. Втянув носом воздух, он словно попытался почувствовать этот удивительный аромат Смерти рядом с предложенной жертвой. Гаррота посмотрел на Мио, на его пустой бессмысленный взгляд и покровительственно улыбнулся. Его раб даже не представляет, что сейчас получит последнюю печать — ту, которую страстно желал этот самый омега. — Пойдем, Мио, — альфа сжал в ладони выдернутый из-за пояса нож. Мио молча подошел к телу и внимательно посмотрел на аккуратный разрез на животе, на металлическую основу, выпирающую рельефом под кожей, на страх в глазах. Почувствовал ли он что-то? Скорее нет, чем да. Альфа поднес нож к первому попавшемуся на глаза стежку и, подхватив лезвием, разрезал. Затем еще один и еще, пока наконец разрез не раскрылся и из него не полетели, как обезумевшие, бабочки всех расцветок и размеров. Мио так и стоял, рассматривая дыру в животе омеги, когда все это облако свихнувшихся от подаренной свободы бабочек ринулось наружу, торопливо взмахивая хрупкими крыльями. Гаррота с восхищением смотрел на своего раба, который смотрелся посреди цветного торнадо как диковинная статуэтка — хрупко и неестественно одновременно. Затем Гаррота разрезал омеге нитки, что удерживали рот, и из раскрытого рта начала вылезать крупная бабочка с черными, как волосы Мио, крыльями. Она неторопливо перебирала длинными мохнатыми лапками, выбираясь наружу, цепляясь за верхнюю губу жертвы, нос и, вынув свои большие крылья, расправила их, полностью скрыв от глаз зрителей перекошенный рот жертвы. Красивое и страшное одновременно зрелище. Завораживающее. Возможно, омега кричал, но способен был только мычать — язык был срезан под корень. Гаррота не сводил взгляда с Мио — такого неуместного, лишнего тут, посреди выжженных земель, бурых песков, погрязшего в одержимости Гаррота, в его изуродованной страсти. Альфа прошелся языком по кромке ножа, разглядывая Мио, свою вылепленную из белой глины Галатею, свою Венеру. Оставался последний штрих. — Мио, подойди. Парень подполз на коленях к Гаррота и поднял на него просящий взгляд. Альфа взглянул на солнце, затем сверился с часами и вновь обратился к Мио: — Пора делать укол? — Утвердительный кивок, осмысление, жажда. Глава племени победно улыбнулся. Достав из кармана заготовленный шприц, он поднес его к губам раба, требуя взглядом снять защитный колпачок. Мио приоткрыл губы, едва касаясь колпачка, и, прихватив ими за край, потянул, освобождая иглу из ловушки. Гаррота смотрел на раба сверху вниз, наслаждаясь видом коленопреклоненного парня, обхватил своей ладонью его затылок, наклоняя голову в сторону и открывая шею, на которой можно было найти точки от инъекций, и ввел иглу в вену, выпуская очередную порцию яда. Гаррота сейчас все больше предпочитал делать Мио уколы «песчанки» в мошонку — болезненно и интимно, словно любовные записки между ними двумя, а текстом выступает грязного цвета содержимое шприца. Мио блаженно прикрыл глаза, чувствуя кинувшуюся по телу свору голодных гиен, что неслись к своей цели, в мозг, чтобы изничтожить зарождающиеся мысли. «Замечательно» — мелькнуло в голове Гарроты. — Открой рот, Мио, — возникший из ниоткуда соплеменник подал главе щипцы. А затем начал нагревать в пламени горелки лезвие ножа. Мио открыл рот, но глаза его оставались прикрыты трепещущими ресницами. Гаррота щипцами зажал язык пленника, потянув на себя. По лицу парня сразу потекли слюни, но он этого словно не замечал, тихо мыча от расползающейся темным пятном по телу боли. В руке альфы заиграло лезвие, и в следующую секунду раскаленный добела металл рассек мягкую плоть надвое. Мио в ужасе раскрыл безумные пустые глаза, заверещал и, дернувшись, попытался отстраниться, избежать боли. Но ему не дали. — Сидеть! — рявкнул Гаррота, словно вбил гвоздь парню в темечко. Из глаз раба потекли слезы. Альфе подали следующий инструмент — для проколов в языке. Гаррота поймал двумя щипцами для проколов две самостоятельно движущиеся половинки языка. Кровь обильно стекала из раскрытого рта, смешиваясь со слюнями и соплями. Мио стоял на коленях с широко раскрытым ртом, мелко подрагивая. Раб пытался дергать пристегнутыми к корпусу руками, а в отсутствующем взгляде на мгновение даже мигнуло молнией понимание. Лишь на секунду, всего лишь мигнуло, погаснув во тьме, вылизанной «песчанкой». Гаррота взял иглу и воткнул ее точно в середину отверстия зажима, тут же продевая крупную штангу с бусиной. Отпустив первый зажим, он отметил, как половинка кровоточащего языка беспомощно повисла, вывалившись изо рта. Альфа улыбнулся и любовно коснулся подушечкой пальца испуганного куска мяса языка. Затем он проделал ту же самую процедуру со второй половиной. Онемевший от боли язык свисал изо рта, как мертвый, неупокоенный. Хил подал небольшой пузырек с жидкостью вождю, и альфа щедро вылил его содержимое на свежую рану. Мио зашипел, застонал от впившейся в затылок пчелой боли и выплюнул запузырившуюся кровь. Гаррота растянул губы в улыбке, а затем перевел взгляд на притихшую толпу. Он только что назвал своего раба не просто вещью, но партнером, консортом. Ужин подали на большом металлическом блюде, где уже лежал разрезанный на куски запеченный Сопрано. Гаррота, как и обещал, положил в миску, что стояла на полу рядом со стулом альфы, кусок кишечника со змеей. Голову альфы уже насадили на шпиль у входных ворот, что были визитной карточкой Capo di capi. Мио наклонился над миской и неумело пытался совладать с едой и раздвоенным проколотым языком. Гаррота с удовольствием пил из стакана свежевыгнанный алкоголь и снисходительно, с ноткой умиления, наблюдал за своим рабом, незаметно поправляя вставший в штанах член. Новая реальность для Мио только началась.