Ринг

Джексон, не теряя природной сексуальной раздражительности, поправляет очки левой рукой. - Это все, конечно, прекрасно, Лиса. Мы знали, если начистоту, что ты дерешься. Чеён не смогла держать в себе такую тайну. Собственно, и про ее "подстрел" мы тоже знаем. Тебя никто не заставляет к ней ходить, - опережая вопросы, Джексон ставит на стол два стакана и пепельницу. - Лучше выпьем. Он разливает на дно двух стаканов коньяк, и внимательно смотрит на Лису. - Так чего же ты пришла сейчас и именно ко мне, Лалиса? Тебя не в первый раз же бьют, а я не твой лучший друг. Хотя... Ты вполне могла прийти к Бэмбэму, но ты назвала мое имя. Так уже сложилось исторически, что, когда все выпорхнули из родительского гнезда, снимать дом одному Джексону оказалось не по силам, но под руку вовремя подвернулся Бэм, который тоже искал жилье. Запретив заходить в свою комнату, Ван вовсе и не выглядел замученным этим балаболом. Залпом опрокидывая в себя стакан, Манобан морщится, и откидывается на стул, свободно вдыхая. - Из этой компании ты единственный оказался полезным, - Лиса улыбается и закуривает. - Мне понадобится врач. - Я еще не врач, - веско замечает Джексон, протирая очки. - Пока что я только на выпускном курсе медицинского, и это не дает право мне лечить людей. - А право бросить старого товарища на произвол судьбы дает? Ван криво улыбается, тем самым принимая предложение. За несколько минут нахождения Манобан в доме, она уже смогла объяснить, что на неё делают слишком большие ставки, и что она не сможет слить бой накачанному до отказа борцу. И, имея привычку говорить первое, что взбредет в голову, почти что не обмолвилась фразой: "И Дженни меня подставила". - Допустим, я согласен. Когда? - Через неделю. Не знаю, что со мной будет. Джексон внимательно смотрит на тлеющую сигарету в руке Манобан. - Я так понимаю, несчастная любовь? Насмешка, с которой об этом говорят, выводит Манобан хлеще неопытных борцов. Особенно, когда это произносят с каменным лицом. - Так... Случайные потрахушки, - усмешка, что­бы скрыть жжение глубоко внутри, как осадок от раскаленной иголки. Ты можешь объяснить себе сама, почему тебе так хреново? Ты можешь понять, на какую из твоих ран в этот раз насыпали соли? Так обычно и случается: что-то, молнией, такой же резкой и яркой, разрезало твое существо, но это было настолько быстротечно, что ты не в состоянии принять тот факт, что тебе от этого хреново. - Я вижу, - говорит Джексон, под­нимаясь со стула. - Женщины обычно такие непостоянные: мечутся, как блохи на псине - от одной крайности в другую, перебирая мужчинами, вертя носом, да, Лалиса? Сечешь? - Не совсем. Это было как раз наоборот. - Да все равно, - отмахивается Ван, разминая шею. - Женщины - одинаковые, как клоны. Им мало что нужно, их мало что интересует. Ограниченность - вот что значит женщины. И, ко всему прочему, если уж решила убиваться по мужеподобной бабе, делай это менее очевидно: на тебе же ни лица, ни настроения. Ты как унылое дерьмо, честно. - Вот же мудак, - Лиса чувствует, что пальцы немного печет, но окурок пока не тушит. Она улыбается, как и всегда, не реагируя на высокие умозаключения баскетболиста. - Завтра мы поедем к моему профессору, и я возьму одну вещь, которая тебе поможет выстоять. Допинг против допинга, а? - Профессора нынче раздают лекарства по рецепту? - Половая связь многое решает. - Лиса вежливо кашлянула, переводя взгляд на дверь. - Бэм скоро вернется? - Обычно после вечеринок он возвращается под утро. Ты тут посиди, подумай над своей проблемой - стоит ли она этих страданий. И, если же придешь к выводу, что стоит, помни: боль вытесняют болью. Спи, где хочешь. Дом был не очень большим, но в два этажа. А ведь Манобан и не знала, что Бэмбэм теперь живет здесь. Да, это удобнее: платить пополам, питаться тем, что приготовит Джексон... Но неужели модельку это устраивает? И Лиса улыбается сама себе. Бэм всегда как-то отвлекал своей непосредственностью. Но на смену таким беззаботным мыслям приходит образ Джексона, рассуждающего об одинаковости женщин. О том, что, по сути, эти существа не достойны того, что по ним так убивались. Но разве Манобан убивается?.. Она лишь не в настроении. И ведь "не в настроении" - это настолько привычка, что стало стандартом. Почему же все мысли, раскалывающие и разрезающие её систему поведения, все время сходятся к Ней? Глупая девчонка! Надо было сразу все расставить по местам. Втянуться за пару часов - это так похоже на людей, пытающихся абстрагироваться от мира. В любом случае - она больше не её главная проблема. Это больше никак с ней не связано. Благодарностей за предупреждение Манобан оказывать не собирается. Она носит в себе чересчур огромный комок энергии, силы, воли, что­бы вот так вот просто ломаться из-за нескольких крышесносящих мгновений. "Я так понимаю, несчастная любовь?" Джексон. Никогда не меняется в своих колкостях. "Если уж решила убиваться по мужеподобной бабе, делай это менее очевидно". Пальцы жжет от докуренной, но не затушенной сигареты - пепел добрался до фильтра. "Ты как унылое дерьмо, честно". В какой момент жизнь Лисы превратилась в комок шерсти, который изрыгнул дворовой кот? Какого черта она несет в себе что-то, что ей не принадлежит - ощущение собственности на Нее. Как будто люди могут друг другу принадлежать. Нет, нет. Люди - свободолюбивые твари. И Лиса такая, и Дженни. И если уж она трахается со своим "спасителем", почему чувство ревности сверлом разминает Манобан почву под ногами? Что за дрянь - этот привкус того, что тебе не хватает другого человека. И все это выворачивает Лису, как тряпичное платье, наизнанку, легко, без особых усилий. Это была просто насмешка, Манобан. "...стоит ли Она этих страданий. И, если все же придешь к выводу, что стоит, помни: боль вытесняют болью". Боль болью. Она борец, а не размазня. Она всегда смеется, когда что-то болит. Делает себе еще хуже, что­бы вытеснить это. Рука в кулак. Сбитые костяшки противно ноют, когда кожа натягивается. Она не сдастся тоске так просто. "...боль вытесняют болью". Окурок в собственную руку. Чуть выше запястья. Правой рукой вертя в такой чувствительной коже горяченный обрубок сигареты. Боль наливается в виски. Вена проступает на лбу и шее. Все пульсирует, кричит, орет болью. Физической. Но Манобан не издаст ни звука. Сильнее в запястье. Пот проступает на лбу и в глазах на секунду темнеет. Лиса уже чувствует, как трясутся руки. Как рана, перерастающая в ожог, тлеет, разрастается. Как кожа, слой за слоем, поджаривается в пределах действия окурка. Самой о себя тушить сигареты. Пять минут адской боли. Пять минут свободных мыслей. Вернее занятых, но только болью. Мазохизм? Скорее, отчаянье. - Накурила тут... Голос кажется далеким, совсем детским. Как будто уши заложило, а в горле стоит ком, не дающий не вдохнуть, не выдохнуть. - Лалиса! Господи, что ты творишь?! Бэмбэм кидается с порога, выхватывая из рук Лисы окурок и бросая его на стол. - Джексон! Быстрее! - Здорово, - говорит Лиса, чувствуя, как по шее скользит капля пота. - Ты идиотка? - вновь голос Ван, появляющегося в дверях. - Начерта было о себя тушить сигареты? Лиса молчит, и болезненно улыбается, будто наркоман получил дозу. Увы, действие боли не так растягивается, как Ее действие: стоит только на секунду перевести дух и отойти от ощущений, которыми ты заполняла себя, и вот снова... Какого черта Лису так глупо подставили?

***

"Нет, Бэмбэм! Ты останешься дома!" - решение Джексон было непоколебимо. И Бэм, с обиженным видом, только и смог буркнуть, что "Джексон Ван злобная выхухоль", и уйти в комнату. За окном машины проносились незнакомые дома. Машину Лисы вел Джексон, прекрасно знающий дорогу. - Мне нужно знать, что ты хочешь мне дать? - спрашивает Лиса, глядя на серьезную физиономию Ван. - Твой соперник будет под чем-то, как ты сказала. Собственно, любой кайф имеет границы. Особенно, когда ты физически особенно сильно напрягаешься. Да, завышенный болевой порог и отсутствие границ - это хорошо. Но вместе с этим падает и уровень реакции. Собственно, я так понимаю, если ему собираются дать адреналин, то на втором-третьем раунде он будет уже почти никакой. На это и расчет - выбить тебя сразу. Я просто дам тебе немного прокаина. Ну. Новокаин в таблетках. Это сильное обезболивающее. Тебе хватит, что­бы не чувствовать дикой боли, например, ударов в твой больной бок. Или, с твоей-то дурью, сможешь бить рукой, о которую ты затушила окурок. - Ясно. Ну и толк? Продержаться, и дальше он сам вырубится? - Откуда я знаю, - фыркает Джексон. - Я что ли принимаю участие в составлении меню наркоты для того парня? Я просто тебе говорю: ты можешь позволить себе обезболивающее, что­бы наносить удары. Правда, если тебе сломают кости до открытых переломов... Вряд ли новокаин поможет. - До открытых переломов? Все допинги выдерживают это? - Ты издеваешься? Практически не один. Разве что полная анестезия. И то... Наркоз - коварная вещь - можешь остаться в сознании. - То есть, ни одно обезболивающее не дает полного эффекта? - Да. Поэтому береги кости. Если уж все так серьезно, что ты пришла к недоврачу из старой школы... Машина остановилась у высокого здания частной больницы. Несколько медсестер стояли у вращающейся двери и курили, косо поглядывая на Лису и Джексона. - Тебя здесь не очень-то и любят, - коротко констатирует Манобан, делая пару шагов в сторону входа. - А разве не твое лицо похоже на пережеванный пельмень? - Джексон вновь поправляет очки. - Не меня здесь не любят. Просто все знают, что я иду к профессору. На самом деле профессор почти что в открытую торгует препаратами. - Но тебе бесплатно из-за половой связи, я понимаю, - Лиса ухмыляется, и заканчивает фразу: - А я бы никогда не подумала, что ты такой... Ну как я! Джексон останавливается, переводя на неё взгляд, полный удивления. - Такой - это значит "педик"? Манобан пожимает плечами и делает неопределенный жест головой, боясь задеть "голубые чувства" Джексона. Ван поправляет очки, тянет "нда", и ведет Манобан за собой до лифта. Дальше по коридору, направо. Больница очень просторная. Все настолько стерильно, красиво и здорово, что в какой-то момент Манобан начинает казаться, что это не больница, а отель. Но как только они попытались войти в кабинет - он оказался закрытым. - Либо пациент, либо покупатель, - говорит Джексон. - Сядь и подожди. Манобан падает на белый диван, проводя вдоль по нему рукой. Сознание само выставляет наружу спрятанные в глубине мысли. Как её рука скользит вдоль по прогибу спины. И как хватает за тонкую шею, как пальцы способны обхватить Дженни... Как зарывается в волосы и тянет назад. И она снова сжимает кулак, что­бы костяшки побагровели - её кожа там никогда не заживет. - Алло, - говорит Ван, становясь рядом. Лиса вскидывает на него взгляд, насмехающийся над собой же. - Ты что, носом клюешь? - Готовлюсь к поединку, очкарик. Опять тяжелый вдох и закатывание глаз. Ох уж этот Лиса со своим плоским юмором. "А если послушать Дженни и просто уехать?" - как будто мороз резко входит в теплое помещение, мысль молниеносно вонзилась в голову Лисы. Просто взять и уехать. Бросить все, забыть про одну несчастную встречу, просто несколько моментов, которые однажды, и очень скоро, отпустят. Сдаться. Впервые в голову Лисы пришла мысль о том, что­бы сдаться. Жар, покалывая своим естеством прошел по телу Лисы, и внезапно она подорвалась с дивана. Сдаться?! Да какой там! Одна мимолетная встреча. Один шальной секс. Это что ли? Ради этого? Ради одной девушки, которую она толком не знает? Она не сдается. Никогда. Даже в этом случае. Лучше умереть, харкаясь кровью, чем вот так постыдно взять и смотать. - Батюшки, да у тебя на лице эмоции написаны не хуже, чем в подробном отчете. - Я не сдамся. - Я знаю. И никогда не сдавалась. Вот именно. Даже сухой и черствый Джексон это признает. Манобан выше всего этого мусора. В одну секунду, как отрезало. Силы, как воду в стакан с избытком, наполнили её. Она была готова рвать и метать, несмотря на то, что тело ломило от позавчерашнего боя. - Угомонись, - говорит Ван, и Лиса садится, хрустя костяшками пальцев. Привычное чувство злости на мир и на самой себя - вот что составляет её. И это вновь в ней. Какая-то дрянь выбила эти ощущения из неё на насколько мгновений. Но у Дженни не получилось. Нет. Лиса никогда и никого не полюбит. Это не для неё. - Что он там в кабинете делает? - спрашивает Манобан, пытаясь легко размять спину. - Ну говорю же: клиент или покупатель. Он же не наркотиками торгует, а лекарствами - это разные вещи. Возможно, в 19-м веке морфин и использовали, как наркотик, но теперь наркотики гораздо разнообразнее, а на лекарства всем плевать. И все же некоторым они нужны... Как нам. Несколько мгновений спустя дверь открылась, и из кабинета профессора вышли несколько женщин. Лиса грузно поднялась, готовясь войти в кабинет. Стоя на пороге, она смотрелась, и наконец поняла, почему Джексон так забавно отреагировал на мысль о его гомосексуальности. У профессора был третий размер груди и волосы ниже лопаток. - О, Ван, - говорит женщина лет тридцати пяти, и презрительно смиряет Лису взглядом - в точности, как и сам Джексон. - Кого привел? - Ей нужен... Я думаю, новокаин. - А она не гиперчувствительная? Не хочется брать на себя её смерть. Джексон садится напротив и начинает разговаривать с ней. Но Лисе это не слишком занимает. Она полностью доверяет Джексону. Даже странно, что именно сейчас, сквозь годы, ей вот так просто могут помочь. Она медленно продвигается вдоль кабинета, обходя большой цветок, и заглядывает в окно. Пожелтевший мир. Промокший город. Холодная сила. Если есть что-то, что может её сломать - то точно не слабая, подверженная чьему-то влиянию девушка. Она не собирается просто так скрываться, не собирается переставать быть борцом. И уж тем более - проигрывать. И все же... Если она так отчаянно решила ее ненавидеть, какого черта в каждом из нововстретившихся лиц, Лиса видит какую-нибудь ее черту?