Ринг

Лалиса сидит в гостиной. Алкоголь своей горячей рукой все еще держит все внутренности в кулаке. Она шла домой молча, быстро, пытаясь оторваться от дождя. Хоть что-то за целый день у нее получилось. Клуб она покинула под утро. А с рассветом пришла в дом Джексона и Бэмбэм, одновременно со вторым. Ван спал, а Бэм, открыв двери, пропустил Манобан. Лису сразу же потащили в гостиную, что­бы разлить в два стакана коньяка, и снова выпить. Лиса не сопротивляется. Её сознание настолько пьяно, что­бы свободно говорить, но еще не настолько, что­бы пытаться что-то сделать. Она видит как всегда обеспокоенную мордашку Бэма. Парень никогда не умел быть серьезным, отчего каждая его эмоция была напоказ, как будто он фальшивит. Бэмбэм крутит на руке браслет, не решаясь как-то завести разговор. Они, считай, старые друзья. Возможно, они оба выросли, стали тем, кем стали, но прошлое, такое теплое и детское, не забывается. Бэм склоняет голову вбок, пытаясь заглянуть в лицо Лисы, но тщетно. Манобан понурила голову вперед, абстрагируясь от любознательного взгляда. Это противно - чувствовать себя такой. Эта раздавленность в ней ищет выход, но единственный возможный выход сказал "нет", и убежал. Зачем Лиса только ляпнула, что больше не хочет с ней связываться?! Манобан резко хватает себя за голову, преследуя цель уничтожить мысли, которые так стремительно дают потомство. Пожарище будто преследует её, и вновь поглощает в себя нечто дорогое. Нельзя было начинать это ворошить. Теперь Лиса скучает. Нет, ничего в ней такого не было. Это злит Манобан, ведь если бы было за что зацепиться, она бы не корила себя, а сказала бы: "Я скучаю по этому и этому". И нашла бы себе того, кто это заменит. Пусть даже в разных вариантах. Но не было ничего. Она не могла объяснить, почему её выворачивает, и что конкретно в ней отзывается болью, а что - дикой яростью. Еще секунда, и рука сорвется в грохочущем ударе. - Лиса~я? - Бэмбэм садится напротив, подбирая под себя ноги. В тусклом свете бликом отдает его сережка. И как неч­то сверху, в голове Манобан тут же возникает образ мочки со шрамом. В этот момент рука Лиса срывается, со всей присущей, кажется, одному ей злостью, она бьет кулаком по столу. Бэм вздрагивает и шипит - нельзя разбудить Джексона, иначе на улице окажутся оба. Предметы, аккуратно выстроенные на плоскости стола дрожат, коньяк плещется, создавая бурю в стакане. Лиса понимает, и сжимает себя за плечи. - Знаешь, Бэм, - цедит Манобан, заставляя себя ненавидеть, - хорошенькие девочки обычно редкие суки. Другое дело, когда совсем странная, некрасивая, не обладающая никаким выдающимся талантом девка оказывается на том месте в твоей жизни, когда ты уже ничего не можешь с собой поделать. И, главное - даже объяснить себе не можешь... За что, мать твою, все это так тебя разъедает. Слова путаются, съедаются окончания, толком не проговариваются предложения. Бэмбэм сочувствующе хмурится, когда Лиса опрокидывает в себя стакан и даже не щурится. Пьяная Манобан всегда была в двух консистенциях: либо полный аврал радости и смеха, либо ярость вперемешку с обидой. - Она не была хорошенькой... Тогда почему?.. - Потому, - перебивает Манобан, - что это и было поводом отказаться от обычного. Тишина в комнате напрягает гораздо меньше, чем ощущение, будто каждый сустав Лисы скрипит. Она сжимает скулы, она держит себя под контролем. Но с каждой новой волной, с каждым новом приливом воспоминаний и ощущений, Манобан сильнее сдавливает пальцами кожу на своих плечах. Она должна выбросить из головы весь этот мусор. Это не значило больше, чем смерть её родителей, чем все дерьмо из её жизни. Это не значило больше, чем она это оценивает. Выбросить. Надо просто, как пить дать, вырвать это из себя и уничтожить. - Скажи... - Бэмбэм действительно пытается помочь, хотя, кажется, действует Лисе только на нервы. - Скажи мне что-то о ней. Лиса поднимает на Бэмбэм какой-то глубокопонимающий, но тем не менее абсолютно пустой взгляд. Перед ней словно сидит не друг, а мозгоправ. Словно бы сама Лиса сейчас не в пустой гостиной, а где-то посреди ринга, где она не может пошевелиться, а противников все больше. "Скажи мне что-то о ней". Она была спокойная? Пожалуй. Отличительные черты? Шрам и самобытность. Манобан бы сказала, что это было очень не похоже ни на что. Она бы могла сказать, что Дженни была чем-то свежим среди моря штампованных красавиц с прекрасными губами. Но даже это утверждение было бы штампом. Нет ничего необычного. Когда же тебе кажется, что это нечто невообразимое - ты влюблена. Лалиса не могла этого допустить. Именно по исходу ситуации, она не могла допустить того, что она влюблена. Ничто не вечно, а подругому - зачем? Дженни могла подраться или нарваться на кого-то вполне себе с четким понимаем, что она проиграет. Она ни на кого не полагалась. Никогда не считала, что Лиса нечто такое, за что нужно держаться руками и ногами. Но держалась. Тонула в рутине, которую сама себе сделала. Придумала, пустила себя в болото и теперь отказывается выйти. Болезненным эхом отдался вопрос в голове Манобан. Что бы ответить, что бы ответить... Что­бы изменить в себе. Когда на тебя катит ощущение тошноты, когда ты видишь в дверях тонкие ноги. Когда тебя вяжет от одного ощущения присутствия рядом. Ты не можешь совладать с собой, потому что ощущаешь, как язык скользит по твоему кадыку. Ты безволена перед ней, потому что не можешь утихомирить жидкий металл, проступающий потом на твоем лбу, когда сжимаешь Дженни в своих руках. Ты сама, как теплое дрожащее нечто, прибитое гвоздями к ее рукам. Манобан не может так. Она видит перед собой, как Дженни стоит в дверях и даже не оборачивается. Она кинула то, что считала нужным. Будет лучше, если ты навсегда разорвешь то, чего тебе так сильно хочется. Однажды и это надоест. К горлу подступает такое привычное ощущение тошноты. Такое знакомое понятие боли. Только теперь какой-то жгучей, неприятной, от которой хочется избавиться. Это не физическое ранение, это больное нутро, с которым тебе не справиться. - Мне нечего сказать, Бэм. Совсем, - сквозь долгое молчание. Если влюбленность такое дерьмовое чувство, то лучше воспитать в себе неприязнь и ненависть. Бой через два дня. Нельзя терять форму.

***

- Смотри, - говорит Джексон, находясь в той самой каморке Манобан, где она обычно находится перед боем. - Я даю тебе это, - в руке Лисы оказываются четыре таблетки. - Ты принимаешь сейчас две. После первого раунда еще две. Никак иначе. Лалиса, ты поняла? Манобан наотмашь глотает две таблетки. - Ты поняла?! - Джексон хватает её за плечи. - Не забудь о том, что каждый препарат - это всегда риск. Перестараешься - можешь дать обратный эффект повышения чувствительности, слышишь? - Да, слышу-слышу, прекрати. Но Джексон не унимается. Его надменный взгляд блестит раздражением из-за не полного понимания ситуации Лисы. - Ты в курсе, что будут бить в больной бок? Ты в курсе, что будут бить по коленям? Ты же в курсе? - Джексон выглядит каким-то уж очень нервным. - Я в курсе, - спокойно отвечает Манобан, и разжевывает третью таблетку, за что тут же получает подзатыльник. - Я же сказал, что возможен обратный эффект! Какого черта ты меня не слушаешь, необразованная уродка?! - Моя ответственность, - для Лисы больше ничего не имеет значения. Она уже слишком слилась с ощущением предстоящего боя, с её пульсацией в венах и криками проигравшего. - Помни, что он будет сильнее и не будет контролировать удары. Первые раунды будут особенно тяжелыми. С адреналином он станет зверем. Уже через несколько десятков минут его отпустит. Продержишься? - Я? - громогласная усмешка. - Я положу его за два раунда. Джексон глубоко вдыхает, полностью освобождая легкие. Достает из кармана пачку сигарет и вручает Манобан. Лиса берет, понимая, что это просьба угомониться. Ван выжидательно смотрит на Манобан, но ничего не говорит. Только: "Не зарекайся". Затем дверь тихо закрылась.

***

Вокруг мигает свет, как будто Лиса снова в каком-то клубе. Вокруг все заводится от визга восторженных ртов. Все любят Лису. Все знают - нет никого, способного противостоять ей. Для Манобан нет ничего нереального. Она ведь даже на бой капу не берет. Все им восхищаются. Все обожают эту неумолимую волю к победе единственно ради победы. Бой ради боя. Никакого подтекста. Голый инстинкт. Лису любят за её внутреннего зверя. Конечно, ведь она лучшая. В руках необычная легкость. Она пытается ущипнуть себя, но ощущение боли приходит только тогда, когда кожа на руке белеет, а следом синеет. Лиса усмехается. Нет ложных сомнений касательно собственной победы. Манобан ищет глазами знакомый силуэт. Она ищет одно лицо. Она не может не искать. Это магнитит, имея хороший радиус действия. И совсем не важно, что именно она ощутит. Выученный быть бешеным псом, она точно знает - её самообладание не будет шататься. Она не прогнется под обстоятельства, не станет слушать Дженни. Сквозь публику богатых и не очень представителей высшего сорта людей, сквозь разнородный контингент других борцов, которых привели поглядеть на Лису. Сквозь всю мишуру тех, кто владеет деньгами. Сквозь все это дерьмо. Лиса выискивает глазами Дженни. Сидящая рядом с тем, кто так решительно настроен истребить Манобан. Лиса упирается в нее взглядом, сжимая скулы. Она словно говорит: "Получи. Я иду тебе наперекор", и словно получает ответ: "Ты нездорова. Ты не должна сейчас быть здесь". Секунда, проведенная в оцепенении от обычного взгляда, проходит. Манобан в один прыжок оказывается на ринге, и все вокруг опять орет экстазом предстоящего. Публика хочет крови, сломанных костей, оров, победы. Её победы. Ван, так незаметно затерявшийся в этой толпе, сидит рядом со своим профессором. Джексон знает, что у Лисы один шанс из десяти. И он почти уверен, что Манобан не сможет... Но эта неуверенность практически отступает перед ослепительной самоуверенностью, которую Лиса несет с гордо поднятой головой. Лиса обводит взглядом ринг - кровь опять вымыли плохо. Или это одни из тех следов, что не вымываются? Она слышит собственное имя. Она снова слышит, как ей аплодируют, возносят на Олимп собственных желаний. Ощущение, которое разрывало её внутри, прошло. То, что так неугомонно кололо, прошло. Прошло ли? Самое паскудное - быть несобранной. Понимать, что ты можешь дать маху только из-за того, что мысленно постоянно отвлекаешься на какой-то там предмет, на какого-то человека. Манобан заводит руки за спину и складывает ладони замок, переплетая пальцы. Резко подается вперед плечами, что­бы в ключицах раздался хруст. И разминает шею. Также. До хруста. Лиса смиряет взглядом стоящего напротив: та же весовая категория, но большие объемы, почти тот же рост (такая редкость для японца), большие руки с короткими пальцами (удобно для захвата). И огромные безумные глаза, будто быка тянули за кольцо в хрящике на морде. Зрачки, предательски выдающие принимающего. Руки, которые почти дрожат в ожидании атаки. Это не просто накачанный бык, это пена изо рта и вздувшиеся вены на лбу. Это полная готовность номер один завалить и бить до потери пульса. И Лиса усмехается. Она скулит зубы, будто растягивает ту секунду, когда сможет отомстить всем разом: самому борцу за то, что попытался стать на одну ступень с Лисой; мужчине, который заказал его, за то, что вертит ситуацией, как хочет, пытаясь вырвать ее из рук Манобан, и за то, что даже держит под контролем Ее, неподвластную самому Лисе (и она сама не знает, на кого злится больше - на Дженни или на ее "Босса"); и, наконец, она сможет отомстить Ей. За вытрепанные нервы, за расшатанное восприятие мира, за то, что отказалась от неё, когда она буквально просила ее быть... для начала - просто быть. И главным образом за то, что ушла, оставляя Лису один на один в её голове. Лиса расправляет плечи, и резко сгибается, наклоняясь. Это одна из основных стоек в баскетболе - ноги, согнутые в коленях делают корпус почти перпендикулярным полу, руки, согнутые в локтях расслаблены, но готовы принять сильный пас. Почему именно так? Что заставило тело Лисы именно сейчас вспомнить баскетбол? "Иии!" - неестественно долго затягивает комментатор. Лиса уже переминается с одной ноги на другую, готовясь сорваться с места, что­бы атаковать первой. В жилах бьет пульсация, отдаваясь ощущением полного контроля над своим телом. Она ринется вперед, снося этого буйвола, оставляя очередь ударов в ребра. Она вырвет ему из раскрытой черепной коробки мозг. Она распотрошит это ничтожество. Лиса не думает, не думает, не думает о Дженни. Ни капли. Ни о руках, сжимающих спину Лисы. Ни о глазах, когда она прячет взгляд. Ни о запястьях, которые сжимал тот урод, в ожидании, что Манобан отвернется. Ведь он прознал о ее связи с Лисой... Забавно. Борец пуст, как никогда. Как будто полное осточерчение. Вывернутого наружу, её больше не собрать обратно. Что будет дальше - не суть. Что есть сейчас - шаг к победе. Лалиса медленно отрывает стопы, безумно напрягая мышцы, которые прорисовываются ярким рельефом. Время замедленно - ему плевать на людей. И Лисе тоже. Она не поддастся легкому влечению. Она не влюблена, не зависима, не привязана. Она способна отрицать и делать. Так пусть все это прекратит ныть. Рывок вперед, оставляя за собой только скопище воздуха, который словно подталкивает её в спину. За секунду до старта. Бой начался.