Ринг

Когда сознание дошло до её мозга, Лиса ощутила будто проспала целую вечность. Манобан не смогла сразу открыть глаза и только еле дернула губами, в попытке сказать слово. Но это слово замерло на пересохших губах. Безумно захотелось пить. И Лиса, не открывая глаз, повернула голову вбок. Она различала где-то смех. Такой задорный, и она явно его где-то слышала раньше. Следом она различила: "Да ну, подумаешь! Манобанчик! Ну потушила сигаретку о себя, с кем не бывает!" Точно. Это голос Бэмбэм. Лиса пытается кого-то позвать, но голос не слушается. Манобан поворачивает голову в другую сторону и различает чье-то тихое сопение почти над самым ухом. Приятный запах духов вперемешку с больничным ароматов лекарств и гипса. Она пытается чуть двинуть пальцами, но боль, обволакивая кости и расползаясь вверх по руке, не позволяет. Где-то за пределами того, что ощущает Манобан воет первый зимний ветер. Где-то за линией того, до чего Лиса может дотронуться, с визгом тормозят машины. - Лиса~я проснулась! - вскрикивает Бэм, и Лиса понемногу начинает разлеплять глаза. Свет, будто только и ждавший, что­бы ударить своей яркостью, незамедлительно бьет по зрению Манобан. Она тут же щурится, но через пару секунд начинает различать предметы. Белый потолок и лампа квадратной формы. От резкого и звонкого голоса просыпается Чеён. У нее перебинтовано плечо. Сама Лиса ощущает как её голову сковывают бинты, и как рука крепко привязана к телу. - Ура-ура! - Бэмбэм ставит рядом с кроватью Лисы пакет. Манобан различает в нем несколько пачек чипсов, яблоки и порно-журналы. - Я думаю, тебе пригодится все, - Бэм подмигивает, и заглядывает Лисе в лицо. - Чего мы такие злобные? - Бэм, - на выдохе произносит Лиса, и понимает, что говорить легче. - Кто выиграл? - А... - затягивает Бэмбэм, прокручиваясь на пятках. - Кто?! - с напором спрашивает Манобан, и тут же слышит голос Чеён: - Тише-тише, Лиса. Нельзя тебе напрягаться. Ты второй раз в голову получила. Кажется, уже после обморока. - Кто победил, Пак? - со всей серьезностью спрашивает Лиса, с каждой минутой раздражаясь больше. - Ты проиграла, - резкий голос Джексона разрушает добрую атмосферу, созданную Бэмбэма и Чеён. Лиса сглатывает. Чеён тут же убирает руку с её лба, ощущая как мышцы лица Манобан напрягаются. Про себя Бэмбэм уже миллион раз проклял Ван за любовь к резкой правде. Все как будто ожидают - еще секунда, и Лиса бросится прочь из палаты громить и крушить. Она умеет проигрывать только тогда, когда бой был честным. А сейчас ощущение, что крыша Манобан держится на последних ржавых гвоздях, только подстегивает напрячься в ожидании реакции. Но ожидаемого разгрома, пусть даже и от больной Лисы, не последовало. Манобан внимательно осмотрела всех, слегка напрягаясь, что­бы приподняться и убедиться, что она в больничной палате. А после того, как вновь рухнула на постель, довольно, но тихо засмеялась. Нервный хохот прошел по палате сначала от Лисы к Бэм, а после и к Чеён. - Проиграла, значит? - голос сдавленный, но все же не злой. - Ну да черт с ним. Рука срастется - надеру задницу им всем. - И все? - недоверчиво спрашивает Бэмбэм. - А что она еще может сделать? - Джексон в один момент пересекает пространство комнаты. Он единственный не собирается успокаивать Манобан. Ван, возвышаясь над лежащим борцом, начинает рыться в пакете, что принес Бэмбэм. - Рука у неё сломана, голова пробита. Её максимум - уединиться сейчас с этими журналами. - Мудак, - слышится сдавленный голос из недр кровати. - А что с ним? И, вообще, чем все закончилось? - А что с ним? - Джексон складывает руки на груди и переводит взгляд с пакета на Манобан. - Сначала все были в шоке, что ты продолжила драться со сломанной рукой. И ты даже сломала ему два ребра, отвешивая удары ногами. И это я еще не озвучиваю, что он, кажется, начинает терять слух - ты саданула ногой ему в ухо. Но когда ты сделала пару шагов назад, вся картина опять поменялась. Я же говорил: слушай меня. Но нет! - Джексон раздраженно поправляет очки. - Ты вырубилась, как я и говорил, через пару минут. Тогда ты уже была почти что в бессознательном состоянии, а он поднялся. Ты получила второй присест в голову, а после отключилась. Он еще пару раз тебя ударил, но, кажется, в те секунды ты уже мало, что чувствовала. Разве что слышала что-нибудь. - Джексон! - Чеён бросает в Джексона отчаянный взгляд. - Врач же ясно сказал: Манобан нельзя перенапрягать. - Она не перенапряжется от пары фактов. В конце концов, она должна знать, что произошло. - Все-все-все, - Бэмбэм машет руками, - заканчивайте. - Зрелищно было, - Лиса закусывает губу. Как бы ни повернулась ситуация, обида за проигрыш накатывает с новой силой. Накатывает, и разбивается об отчаянные попытки Манобан угомонить себя и достойно принять поражение. Она глубоко вдыхает, и слышит: - Ну да, впрочем, - Ван поправляет очки. - Я к профессору. Бэм, выйди-ка за мной. Бэмбэм весело улыбается, но после, понурив голову, топает за Джексон. - Чего это они? - Манобан переводит взгляд на Чеён, что сидит рядом. - Бэм вроде как сжег вчера ужин и заставил Джексона его съесть. Сейчас будет что-то вроде возмездия. Впрочем, Лиса... У меня здесь кое-что есть... Чеён быстро начинает рыться здоровой рукой в кармане. Вся эта суматоха как-то затягивается, и Лиса решает задать вопрос: - Как ты? - Да в норме, Лиса. Еще неделька и уже смогу все делать, как раньше. - Пак роется в кармане кофты, но тщетно. Затем переходит на джинсы. - Кстати, Лиса~я, я через месяц замуж выхожу. - О боже, - Манобан улыбается, закатывая глаза. - Кто счастливчик? - Ну. Вряд ли ты его знаешь. Я тебя приглашаю. - Еще бы не пригласила, - Лиса хмыкает. - Долго мне тут валяться? - Неделю. Потом еще месяц с гипсом. Ну, Лиса, надо было головой думать. Ты же совсем не бережешь себя... Лиса усмехается и закрывает глаза. Шорохи успокаиваются и Чеён взвизгивает: - А! Нашла! - в ее руке оказывается небольшая записка. - Я специально не показывала Джексону - он вроде что-то имел против. Но не суть. Я не раскрывала. Просто, Лиса... Ну... Сама поймешь... Чеён отдает ей записку и целует в лоб. Она без лишних слов встает и двигается на выход из палаты. Это молчаливое понимание приводит Лису в настороженное настроение. Зубами и здоровой рукой она раскрывает смятый листочек. Буквы большие, размашистые. Явно женские. Лиса сразу пробегает взглядом по тексту, вырывая только некоторые буквы, не вникая. Отчего-то где-то внутри есть ощущение, что ей не нужно вникать в текст, не нужно понимать подтекст глубже, чем просто схватить общий смысл взглядом. Подписи нет. Только буквы, которые врезаются своей остротой в понимание Лисы. Она зажмуривается, ощущая боль в голове, и тут же открывает глаза. За закрытыми веками ощущения не лучше. Но букв немного. Это скорее маленький очерк незаконченной мысли. Лиса концентрирует взгляд в углу бумажки - на белом полотне бумаги. Глаза просто не могут прямо посмотреть на текст. В конце концов, это и так понятно... От кого, кому, зачем. Лиса кряхтит, но садится на кровати. Глубоко выдыхает, чувствуя как на легкие что-то давит. Она рыскает глазами по стенам, пытаясь отвлечься. В попытке спрятать все, что так сильно подпирает ограду её самолюбия в белых стенах палаты. Манобан чувствует, как ноет рука. Но еще хуже там - за пределом видимого, где из неговедущего сделали ведомого. Ведомого за уставшей улыбкой и бесполезными пустыми словами. За, казалось бы, ложью и позерством. За предательством и легким шлейфом обмана. Лиса сжимает записку в руке, полностью сминая лист бумаги, как огонь сжирает страницы книг. Сжимает сильнее. Только поможет ли это также просто сжать собственные мысли, которые выносят из тебя твою вменяемость... Она опускает голову. Хочется взять в руки телефон, хочется набрать номер, которого у неё нет... Хочется еще раз услышать это: тихий голос, который так забавно пытается казаться сильнее, хотя на самом деле - это просто сломанное существо почти что без прав. Ладонь распрямляется, и на вытянутых пальцах лежит скукоженная плоть письма. Здесь есть ее часть. Внутри жалких нелепых букв - ее часть. Той, которая не должна была появляться ни в жизни Лисы, ни в радиусе её присутствия. Но есть один единственный вопрос, который все также сидит занозой в легком: какого черта Лиса скучает? Да так сильно, что кажется, воздуха мало. Как будто весь кислород загажен запахами лекарств и гипса, и никакого намека на другой... Запах кожи и духов, легкую дымку неприятного аромата сигарет и свежести улицы после дождя. С какого черта Манобан смотрит на скомканный листок и отбивает только одну фразу в своей голове: "Что угодно, только не прощайся". Что за ирония: заставить себя ненавидеть, прогнать, а затем начать скучать. Лиса смеется. Отрывисто и притворно. Смеется так, будто насмехается над собой же. Будто жалость к самому себе переходит в один большой комок боли, который, если и вырывать, то только с кусками плоти, отрывая от мяса, растягивая липкую жидкость крови. Вдох-выдох. Заставить себя. Убрать лишние мысли. Манобан никогда не была страшна больно... Так почему бы не исполнить этот акт вырывания из себя каких-либо подобий чувств... Ты была влюблена? Брось. В твоих микросхемах что-то перегорело, отсырело, неслось вдоль дороги и бросилось под машину. Ты зациклилась, и теперь этому пришел конец. Забудь, Манобан. Это конец. Она вновь переводит взгляд на бумагу. Расправляет ее пальцами, выглаживает, тянет за мятые края. И когда бумага, вроде бы и ровная, но со следами помех, разворачивается в её ладони, она решается взглянуть внутрь. Параллельно глядя в глаза Дженни, словно бы бумага действительно может хранить такой смысл. Борец всегда должен побеждать, что­бы не терять звания. Но когда доходит до борьбы с собой, кто тебе поможет? Какое звание тогда должно быть тебе наградой? Забудь, Манобан. Дерьмо случается. Первым делом глаза хватают объем: всего лишь два предложения. Будто бы Дженни и не старалась рассказать того, что на самом деле творилось внутри... Отчего-то именно сейчас это стало таким же важным, как победа. И даже больше - превысило значимость выигрыша. Лиса глубоко вдыхает и на выдохе читает: "Победа - это действительно главное, Манобан. Если судьба все-таки сука, когда-нибудь мы встретимся еще раз". Вновь и вновь. Слово за словом. В попытке схватить ускользающий хвост кометы. Манобан перечитывает странное прощание. Манобан смеется. Но как-то не убедительно.