Лицо твоего несчастья

Кайгаку не может нормально спать уже несколько дней подряд из-за нахлынувшего океана леденящих душу размышлений. Как в ту самую ночь, он видит перед глазами застывшее выражение лица Зенитсу, его поврежденную молочную кожу, перебинтованную аккуратными турами, его стеклянные глаза, смотрящие в самую глубину сознания, выискивая там что-то известное лишь ему самому. В черепушке назойливо мечется порочная мысль о своей неправоте, что стоит дать шанс сопляку, может и выйдет что-нибудь путное? Откровенно говоря, ему было немного не по себе от вида Агацумы, совсем незначительное чувство волнения вылезло невовремя, потому Кайгаку и решил тогда, что нужно проверить, убедиться в правдивости сплетен, может нытик опять взялся за старое, лишь бы его пожалели и не отправляли на задания. Но, к счастью или сожалению, он не притворялся. Кайгаку всматривался в чужие трещины, силясь совладать с гневом и раскаянием внутри одномоментно, чтобы не сорваться и не покромсать младшего на части, чтобы не выплюнуть случайные слова сотен извинений. Но все, что он мог — это стоять и глупо палиться, будто его взгляд обладал целительными свойствами, а ведь с точностью наоборот, и Зенитсу медленно увядал благодаря Кайгаку, который физически делился своей темнотой с ним. Чёрт, да с каких пор его волнует то, как он относится к людям?! Недовольство затуманивает разум, не оставляя и следа прежних искренних помыслов, и Кайгаку жмурится, когда слышит в ушах громкий голос — воспоминание, проявившееся в неудобное время — своего наставника, сообщающий о том, что преемников Грома теперь двое, что младшего нужно обучить; в памяти роятся рассуждения о мальчишке, который ничего не умеет, кроме как визжать, страдальчески корчить лицо и плакать, плакать, плакать. И последний разговор с Агацумой выуживает всю накопленную годами злобу, обнажая черноту сознания и помыслов. Он думает, думает, чертовски много думает, самым извращённым способом наслаивая грязь на белое полотно, агрессию на сожаления, прошлое на настоящее. Бесполезный, улыбчивый, никчемный, простодушный, отвратительный, восхищенный им до бабочек в грудной клетке. Кайгаку сжимает кулаки и отгоняет от себя неприятные мысли. По лицу с противным хрустом расползаются царапины, рассекают кожные покровы, саднят от воспаления. Несогласованные, еще незрелые чужие помыслы проникают в рассудок, будто живые, принудительно селятся в пространстве между бороздами мозга, вызывая ответную реакцию на теле Кайгаку. В голове застывает окончательное решение, подкрепленное выступившими каплями крови, стекающими по подбородку. Кайгаку проницательно смотрит на свое отражение в зеркале: смоляные волосы прилипли ко лбу, густые брови сведены к переносице, а на щеках красуются плоды трудов его предначертания, ставшие последней крошкой в горсти неприязни, переросшей в осязаемую ненависть. Он кривит губы в ухмылке и шепчет про себя, что уничтожит его, не дав больше ни малейшего шанса себе думать о чем-то здравом по отношению к этому уродцу. Где-то на задворках воспоминаний предательски светится образ из сновидения самыми яркими красками серой палитры, но он ментально разрывает его на мелкие кусочки, как старую бумагу с тусклыми чернилами. Ничего больше не имеет значения. Если Агацума решил отомстить, показать свой паскудный характер, то Кайгаку не станет с ним церемониться. Это смешно — Агацума слишком слабый для такого, он не умеет презирать, лишь смердеть своим сбившимся дыханием в попытках заговорить. Кайгаку тошнит от этого. Он самолично растопчет остатки его сгнивающего тела и плюнет на могилу четырежды. На задании ноги у Зенитсу подкашиваются, и демон отбрасывает его в дерево, целясь точно в поломанную острую ветку, чтобы проткнуть тело насквозь. Но другой мечник перехватывает за руку Зенитсу, тянет на себя и крепко прижимает к груди, пока тот недоуменно пытается осознать, что с его координацией движений. Иноске прыгает за спину демону и рассекает парными клинками шейные позвонки, снося резким рывком его голову. — Моницу! Чего застыл в такой неподходящий момент? — рявкает Хашибира, стряхивая капли крови на траву. Глаза на кабаньей маске будто смотрят укоризненно, но он скорее в большем недоумении. — Не знаю, — тихо отвечает Зенитсу смотрит Танджиро прямо в глаза. Тот мгновенно все осознает, хмурит брови и кивает. Зенитсу решает умолчать о том, как боль клыками вгрызается в коленные чашечки, отчего стоять на ногах становится невозможно, а из легких вышибает весь воздух, и он громко кашляет в неудачных попытках вдохнуть. Танджиро снимает со спины деревянную коробку, просит Иноске понести ее, а сам поднимает Зенитсу на руки, стараясь как можно меньше давить на еще незажившие ранки. Он клянется, что донесет его в поместье Бабочки, что с ним все будет в порядке. В лазарете Танджиро гладит пшеничные волосы, обещает навестить чуть позже и, мягко целуя в горячий лоб, уходит. Зенитсу готов схватить Камадо за руку, потянуть на себя и расцеловать его мягкие щеки, но сдерживается, лишь натянуто улыбаясь. И Танджиро взаправду приходит время от времени, остается надолго, рассказывает о сестре, о тренировках, не забывая спросить о самочувствии самого Зенитсу. Рубиновый взгляд слишком печален, и Зенитсу хочется прикасаться обветренными губами к его векам, вести вдоль скул, гладить руками шрам на лбу, подушечками пальцев дотрагиваясь до кончиков волос. И ребята слишком часто стали ходить на задания, а Зенитсу невероятно грустно оставаться одному. Лежать на мягкой кровати без ощущения разъедающего жара по всему телу кажется Зенитсу странным. Его пичкают лекарственными веществами, которые должны снять боль. Пить их не хочется до истеричных визгов, но через полчаса становится гораздо легче дышать, и он верит в сказанные Шинобу слова, что боль пройдет, вдыхая полной грудью запах травяных настоек. Мало-помалу он поправляется, жаль только, что в душе раны не залечить, и болит там по-прежнему — нестерпимо. Самые неглубокие эрозии на коже медленно рубцуются, покрываются гладкой на ощупь тканью розоватого оттенка, но внутренние органы отдают невыносимой колкостью, и Агацума только и может, что хныкать ночами в подушку от судьбы, которую он не выбирал. Они оба не могут спать спокойно, ведомые страхом и гневом своих поступков. Звук учащенных ударов мышечного органа доносится до перепонок, и Зенитсу поворачивает голову на шум, не успевая подпрыгнуть с кровати, как Кайгаку резко хватает его за волосы и тянет с кровати, впечатывает со всей силой в холодную стену, надавливает на плечо до вырвавшегося визга, вжимая ногти в ткань белой рубашки. — Какого черта ты со мной сделал?! — он гневно кричит, смотрит свирепо, почти как настоящий демон, готовый в любой момент свернуть шею, отгрызая от еще теплого тела куски плоти, полностью игнорируя отвратительный гнилой вкус разлагающихся тканей. Его лицо освещает тусклый лунный свет, но и этого хватает, чтобы заметить ледяной блеск суженных от ярости зрачков. Зенитсу пугается, отчего по телу проходит заметная дрожь. Его страшит отнюдь не сила мечника, ставшая привычной за столь долгий промежуток времени проведенного вместе, а многочисленные кровоподтеки на бледной коже, но перед глазами мелькает собственное отражение в зеркале, сотканное из чернильных грозовых разводов — уродливых эрозий, покрывающих почти каждый сантиметр его рук, шеи и ног. Он глотает подступающий к горлу соленый комок, опуская голову как можно ниже, чтобы не видеть перед собой всепоглощающую ярость Кайгаку. В груди трепыхается сердце в неправильном ритме, отстукивая правду о количестве оставшихся дней, если это, конечно же, не прекратится. Взор янтарных глаз меняется, как утреннее солнце, которое застилают густой пеленой хмурые тучи. Он смотрит под ноги, закусывая нижнюю губу до болезненных ощущений, но чувствует их лишь в межреберье — там цветут тернии, врезаясь колючими шипами даже в самые мелкие сосуды, заставляя корчиться от боли, но Зенитсу не мог позволить себе доставить Кайгаку удовольствие лицезреть это, смеяться над результатом своей нелюбви, едко прыская ядом в уши о никчемности младшего ученика бывшего столпа Грома, который даже небольшую боль стерпеть не в состоянии. Зенитсу поднимает голову и сталкивается лицом к лицу со своим несчастьем. Глаза у Кайгаку мутные, почти черные от гнева, а в звуках дыхания слышны ноты беспокойства — за себя, конечно. Он нервозно ухмыляется, надавливая ладонью на плечо так сильно, что у Зенитсу ноги не выдерживают напора; противный скрежет ломкой кожи слышит даже сам Кайгаку, а челюсть сводит в ответ на непоколебимый грозный взгляд исподлобья. — Что тебе нужно? — шипит Кайгаку, уже ощущая жар в глазных яблоках, будто ответно сжигающий его тело изнутри. Зенитсу вздрагивает на выдохе, дает слабину и, потягиваясь тонкими пальцами к его лицу, совсем невесомо ведет вдоль покрывшихся коркой трещин, когда Кайгаку перехватывает его запястье, сжимая до хруста костей. Он почти смеется, смотрит свысока, наклоняется так близко, что пламя его дыхания колышет светлую челку. — Ты не можешь меня ненавидеть, идиот, просто не умеешь. — Видимо, научился, — почти беззвучно говорит Зенитсу, отводя взгляд куда-то в сторону. Ему слишком тяжело держать порядок в голове, если мысли забиты тем, как асинхронно бьются их сердца, как громко дышит Кайгаку в полной дезориентации поступками того самого плаксивого мальчишки, в которого попала молния. Зенитсу хочет закрыть уши, разорвать себе барабанные перепонки, лишь бы прекратить внимать звук медленно лопающихся капилляров в сосудистой оболочке глаз Кайгаку. Он хочет ненавидеть, презирать его так же, но не может. — Слабак, — выплевывает Кайгаку, поднимая за подбородок голову Зенитсу, заставляя его смотреть себе в глаза. И он смотрит: на выступившие сосудистые узоры в склерах, как они распространяются, рассеиваясь красными полосками по конъюнктиве, на сине-фиолетовые впадины под глазами, на засохшее пятно крови под носом. — Давай же, покажи на что способен! Хоть в чем-то будь на уровне со мной! Не может. Если судьба хотела, чтобы этот человек разделил с ним жизнь, то она явно несмешно подшутила над ними обоими: от такого юмора они за шаг от смерти, а продолжение трагикомедии сулило мучительную гибель. Зенитсу вспоминает слова Танджиро, его раздосадованное лицо, трепетно скользящие в успокаивающем жесте по волосам руки. Он проявлял сострадание почти ко всем людям, но не проявил его к Кайгаку. Зенитсу слышал звук правды, исходящий из души Камадо, когда тот произносил имя старшего ученика Шихана. И этот звук отразился на осознанных решениях, которые вылезли увечьями на чужом теле. Кайгаку врезается ногтями в кожу, притягивая Зенитсу настолько близко, из-за чего они едва касаются губами. В его радужках пляшут недобрые искры от непонимания и злобы, что какой-то нытик, несобранный и слишком добрый, чтобы отвечать взаимной ненавистью, теперь кидает укоризненные взгляды на него. А чего он, собственно, хотел? Любви до гроба, жизни бок о бок? Не бывать этому! Только не с ним, только не с этим гадким мальчишкой, неспособным выучить что-либо помимо первой каты Грома, прячущимся за хаори своих напарников в битве, роняя слезы на ладони в полнейшей беспомощности. А теперь он смотрит так, но это отнюдь не меняет мнения Кайгаку, только безумно хочется стереть с лица этот взгляд, полный сожалений и непоколебимой решимости. И что-то в сердце барахтается, заставляя его губы расплыться в противной ухмылке. Кайгаку медленно ведет пальцами вниз, намеренно царапая ногтями незажившие трещинки на шее, а затем плотно сжимает горло. Он обнажает зубы в полуулыбке, смотря на задыхающегося Агацуму перед ним. Тот руками хватается за ткань чужой униформы, бьет по груди безрезультатно, но продолжает яростно бурить взглядом, при этом выглядя еще более жалко и мерзко. У Кайгаку под ногтями собирается кровь, застывая багровыми сгустками. В сознание вновь и вновь лезут тени воспоминаний из сна, переплетаясь с прошлым урывками, отчего Кайгаку еще сильнее впивается пальцами в шею. У Зенитсу нет сил сопротивляться, потому он опускает руки, но через мгновение ощущает на своих губах тяжелое дыхание. Он широко распахивает глаза, пытаясь сфокусироваться на своем отражении в изумрудных радужках: трепыхающееся тело, покрытое открывшимися ранами, так отвратительно корчится от нехватки воздуха и полной неожиданности чувства сухих губ. Кайгаку не целует — кусает нижнюю губу, оттягивая ее до секундной боли, несравнимой с той, что ютится у Зенитсу в груди, разрывает тонкую кожу клыками. Тот из последних сил пытается оттолкнуть Кайгаку руками, наступает на ноги, но ничего не помогает, потому как его только сильнее впечатывают в стену, прижимая весом тела к холодной поверхности. Кайгаку ослабляет хват на горле и отстраняется, с упоением наблюдая за хрипами Агацумы, а указательным пальцем другой руки протискивается в рот, проводит ногтем по внутренней стенке щеки, прощупывая глубокие дефекты слизистой оболочки, ведет по зубам, по нёбу. Зенитсу сглатывает вкус железа на языке, пытаясь закрыть рот, но Кайгаку не дает этого сделать, проталкивая еще два пальца, и Зенитсу кусает их, непроизвольно слюнявит и мычит нечто похожее на ругательства в тишину. В животе собирается клубок из мерзости и ликования: раздражает видеть Агацуму беспомощным и слабым, как и всегда, но одновременно радует. Он наблюдает, как кровоточат десна и алые капельки выступают меж его зубов, а затем достает пальцы изо рта и припадает потрескавшимися губами к влажным губам Зенитсу. Тот стонет от боли, когда Кайгаку кусает за язык, ощущает горячую металлическую жидкость вперемешку со слюной. Кайгаку медленно отстраняется, не отрывая пристального взгляда от ослабевшего в его хватке мальчишки. С его губ стекает кровь, капая на униформу, впитываясь в нее алыми пятнами. Рывком он вновь наклоняется и кусает Зенитсу за хрящ уха, пытаясь прогрызть его насквозь. Тот шипит, все еще не оставляя попыток выбиться и сбежать, но пронзающая тело насквозь ненависть не позволяет сдвинуться с места. — Хотел скромно и в полной гармонии жить с любимым человеком? Живи! Родственная душа причиняет физическую боль, а грязные помысли рвут на кусочки внутренности. Зенитсу как картинками на внутренней стороне век видит открывшиеся дефекты в артериях, неправильный ток крови в венах, аритмичность движений предсердий; слышит звуки гниющего тела. — Хотел показать, что тоже умеешь ненавидеть? Попробуй! Кайгаку разворачивает Зенитсу спиной, вжимая его лицом в стену, заламывает ему руки и ногой заставляет опуститься на колени. Отчего-то в его голове отравленным бутоном распускается желание как можно больше изранить Агацуму, выбить из него новообретенную силу, заставить пожалеть о том, что он пошел против Кайгаку, что смеет отвечать взаимностью. Тот падает с хрипом, но через плечо продолжает яростно смотреть в самую изнанку, отчего Кайгаку сносит крышу. Ребристой подошвой дзори он скользит по спине, намеренно задевая при этом каждую рану, отчего они открываются и кровоточат, пропитывая рубашку багровыми разводами. Зенитсу сжимает губы в тонкую полоску и терпит, потому как не может пошевелиться и дать отпор. Нет. Он, действительно, может — ненавидеть в ответ. Кайгаку моргает и отстраняется. Его тело дрожит, пошатываясь из стороны в сторону. Пространство вокруг кружится, а в горле першит металлом, и он сгибается пополам в попытке откашляться кровью. Он поднимает голову. Они не сводят друг с друга взглядов, полных ненависти. Зенитсу думает, что безмерно уважал и восторгался этим человеком, что мог быть с ним. Но теперь нет. Никогда. Он глотает жгучие слезы и отпускает свое детское восхищение. Кайгаку думает секунду, что все могло быть иначе, отпусти он на мгновение демонов в голове, но теперь нет. Никогда. Плевать он хочет на самого искреннего человека, ставшего ему судьбой. Зенитсу задерживает дыхание, когда рядом с ним падает тело. Он не слышит стук его сердца.