1 / 4. Горизонт мгновений
20 августа 2022 г., 20:32
— 10 марта 2018
Стая расширилась до пяти человек. Теперь в ней было четыре лифы (двое из которых, Феликс и Слава, принадлежали второму поколению и были спасены в ноябре) и один сторонний странный, правда, ничуть не избегаемый из-за этого факта. Семья жила. Они скитались без цели, просто наслаждаясь, и всё было хорошо. Они проводили это время максимально счастливо. Тая знала, что ради неё. Организм стремительно слабел. Летом первые признаки проявились, теперь же они расширились, и горизонт уже маячил неподалёку. Братья не выдавали тревоги, но боль жила в их взглядах, отражалась в нотах голосов, тёрлась колючей проволокой по сердцам. Тая, их сестра, на глазах угасала. С каждым днём просыпаться было всё труднее, дыхание свистело, она часто кашляла кровью. Осенью её осмотрели все врачи по настоянию бессмертного, но ничего не обнаружили, да девушка уже и не дёргалась: причина была ясна и понятна. Её тело, тело лифы, достигло своего предела. Из-за тяжёлых условий, в которых её тренировали, здоровье было просажено. Иосиф, её брат, тоже отхватил, он ослеп, но его обошло стороной проклятие — если удастся, он проживёт столько же, сколько другие люди. Но Тая уже обречена. Её смерть подступала всё ближе, уже мелькала за плечом. Тая ощущала её зловещее дыхание у себя на шее. Она всё-таки не доживёт до следующего лета, жаль. Размышляя об этом, девушка шагала по улочкам, заметённым утренней вьюгой; следы за её сапожками быстро сглаживались ещё не унявшимся ветерком. В марте везде ещё лежал снег, и весна неохотно напоминала о себе разве что чистым небом. Авельск продолжал жить, встречая ребёнка, который некогда его ненавидел. Теперь Тая вряд ли смогла бы. Любая эмоциональная нагрузка отражалась на её и без того фарфоровом состоянии, и лишние колебания только мешали. Так или иначе, ей оставалось от силы несколько дней. Она хотела попрощаться. Тащить с собой Стаю в опасный город, жестокий к нейтралам и в особенности к лифам, девушка не стала. Сказала подождать неподалёку, а сама направилась в чертоги панельных домов. Прошлась тихими районами, тщательно следя, чтобы за ней не велась слежка, но, видимо, зимой уличным было не до неё, они сами едва выживали. Только раз Тая наткнулась на странного — в потрёпанной одежде и с замёрзшими руками. Тот скользнул по юной лифе мрачным взглядом и отвернулся, не желая с ней связываться. Тая благодарно кивнула за молчаливое разрешение пройти и скрылась из вида. Человек, которого она искала, должен был быть где-то здесь. Трубку взял быстро. О встрече договориться тоже было легко. Тая брела по заснеженным переулкам к тихому, давно заброшенному парку. Здесь не ходили даже собачники: подозрительно, но можно списать всё на уличных. Может, это было какое-то их особое место, к таким обычные люди зачастую не подпускались. Таю же никто не останавливал. Тая была седьмой лифой, 7FM, и она влияла на волю человека. Её не остановили бы, даже если б попытались. Жаль, девушка из неё получилась никудышная. Может, это влияние окружения — путешествовать без остановки с четырьмя парнями, даже если они всё равно что братишки. Тая сохранила хорошие отношения с Олей и прекрасно ладила с Настей, которую время от времени навещала в течение зимы, но всё было не то. Нужно было как-то соответствовать иному проявлению женственности, а Тая не могла. Длинные русые волосы, опускавшиеся до бёдер, она убирала в низкий хвост, чёлка прикрывала правый глаз, и она знала, что кажется девчонкой, но… Может, как раз из-за этого они с Дмитрием могут так свободно разговаривать? Даже зная все его изъяны, Тая не была обязана с ним ладить. Однако из неё никудышная девушка, а он не сильно напоминал парня, и вместе они славно смотрелись. И славно ощущались. Ни с кем ещё Тая не чувствовала себя настолько особенной, словно вся её сущность становилась прекраснее рядом с ним, а у Дмитрия в душе переставала бренчать постоянная боль. Они могут друг другу помочь. Могли бы, если бы у Таи оставалось хоть какое-то время. «Я не хочу умирать». Но ничего не поделаешь. Он пришёл не сразу, но довольно скоро. Тая сидела, забравшись на спинку скамьи и поставив на её сидение ноги в чёрных сапожках. Зимняя одежда была ей великовата. Густые волосы спадали на плечо, руки прятались в карманах. Дмитрий — чёрный-пречёрный и повседневно унылый — остановился напротив, болезненные черты его лица смягчились и тут же снова заострились, уже тревогой. — Ты в порядке? — быстро спросил он, тщетно пытаясь скрыть волнение. — Нет. — Лгать девушка не стала. Она прекрасно представляла, как выглядит со стороны: пепельно-белая кожа её имела сероватый оттенок, губы потрескались, красновато-синие и искусанные, с запёкшейся в уголках кровью, которую было бесполезно счищать — всё равно собиралась вновь. Запавшие синие глаза, тёмные круги под ними. Тусклые зрачки и рваное дыхание. Пальцы смерти почти смыкались на тонкой шее, и Тая могла бы перейти на счёт часов, а не просто дней. — Тая, ты… — Хэй, — позвала она хрипло, заставляя себя держать глаза открытыми: из-за слепящей белизны снега не удавалось толком смотреть, а и без того мутное зрение её беспрестанно подводило. — Дим… ты любишь меня? Тая много думала об этом. О том, что такое любовь. Лабораторным деткам было мало об этом известно, им никто не объяснял самые простые основы, всё приходилось познавать потом самим. Девушке были известны чувства, благо, ведь она не была одинока, но любовь любви рознь. То, что она испытывала к Дмитрию, не было похоже на то же по отношению к Артуру или Иосифу. Это было другим. Глубже, ярче и… больнее. Дмитрия вопрос ударил, словно раскалённый жгут, даже лицо его исказилось, и Тая закашлялась. Дико свело под рёбрами, лёгкие сжались, и она подавилась дыханием, захлёбываясь кровью, стала отплёвываться в ладони, до пальцев замотанные в бинты, чтобы кровь собирать; маленькую фигурку потряхивало, Дмитрий шагнул ближе, протягивая руку — но не дотронулся, вздрогнув и замерев. Этот жест показал больше, чем могли бы слова, и Тая зашлась следом за кашлем смехом, отчаянным, истеричным, со слезами и всё ещё капавшей с истерзанных губ кровью. Немного успокоив расшатанный организм, девушка утёрла рот, размазывая по щеке багрянец, и посмотрела сузившимися сухими глазами на парня перед собой. — Ясно, — выдохнула она шипяще, но не зло. Помотала головой. — Могла и не спрашивать. — Я отведу тебя к врачу, — голосом, в котором сквозняком гуляло беспокойство, начал было Дмитрий, но она прервала его резким отказом. — Бесполезно. — Из-под полуопущенных ресниц Тая смотрела на человека, которого официально называла другом, но которого до отчаянной боли в сердце хотела считать кем-то большим. Почему? Потому что ей, уличной девчонке, всегда хотелось ощущать нечто большее, чем было ей открыто? Потому что она тоже хотела коснуться того, что уже видела в людях? Чувства, которое смело бы преграды. Которое заставило бы её продолжить жить вопреки приближавшемуся роковому часу. Она просто хотела полюбить — не кого-то, а именно Дмитрия, да? Ведь он тоже сломан. Тая наивно полагала, что её мотивы не будут обесценены. От уголка глаза по бледной щеке скатилась прозрачная слеза. Ресницы слиплись на морозе. Дыхание в ушах отдавало свистящим холодом. — Мы могли бы сделать что-нибудь… — Не выйдет. Смирись. — Тая опустила руки, придерживаясь за спинку лавки, чтобы не упасть. Её немного покачивало. — Дима… — Голос прозвучал слабо и жалко. Она заморгала, тихо продолжила: — Я люблю тебя. Гот смотрел на неё с протяжной тоской. Ну, и чего она ожидала? Усмехаясь самой себе, Тая прикрыла глаза. Медленно кивнула. Ей вспомнились ребята из Стаи и резко захотелось домой. Всё-таки дом — это там, где семья. А в целом мире у неё не было никого роднее братьев. — Уходи, — проговорила она с трудом. Отмахнулась. — Прошу. Дмитрий отступил — она слышала поскрипывание снега. Потом ещё и ещё. И медленно, тяжело шагая, направился прочь. Тая безуспешно попыталась подавить кашель, упала с лавочки, кое-как кувыркнулась и села. Под налётом снега ощущалась жёсткая кладка асфальта. Перед глазами мир кружился, а судорога никак не проходила. Не в силах даже поднять крупно трясшиеся руки, Тая сплюнула кровь на снег под ногами. В ушах стоял перебивающий иные звуки звон. Следом сорвалось ещё несколько капель — не с губ. Боль пришла лишь позднее, ударив по обнажённым нервам, и Тая медленно, чуть ли не со скрипом наклонила голову, фокусируя взгляд на своей одежде. По куртке расползалось пока что небольшое кровавое пятно. Раздался второй выстрел. Стая ворон с соседней рябины с шумным хлопаньем крыльев поднялась в воздух.*
Он отскочил, вовремя перевернувшись и разбив вытянутым мечом налетевшую на него глыбу льда — огромную и способную убить, вмяв в асфальт. Кувыркнулся и поднялся на ноги, согнув колени и крепко сжимая обеими руками рукоять, готовый к любой атаке. Подскочившая к нему Настя встала полубоком; горевшие неоновым пламенем глаза устремились на противника, плечи были напряжены, корпус наклонён вперёд, прогнулась поясница — на удивление гармонично смотревшаяся поза. Так доступа воздуха Настя получала больше и могла использовать голос свободнее. Хотя она не управляла оружием, она могла сражаться не менее опасно. — Ты должен быть быстрее, — отчеканил из сверкавшей вокруг белизны голос. — Быстрее менять вид оружия, иначе в бою ты обречён. Приспосабливаться нужно немедленно, не давая противнику и шанса себя уязвить. В защите должно быть дыр не меньше, чем в атаке — всё должно быть идеально. Антон встряхнул клинок. Выбившиеся было капли крови, из которой лезвие состояло, вернулись обратно в багровую плотность. Когда крови было много, оружие казалось почти чёрным, но сейчас не было смысла тянуть больше ресурса — бой был тренировочным, хоть и тяжёлым. Настя, пользуясь минутой, упёрлась ладонями в колени, пытаясь отдышаться; с губ срывался лёгкий свист ещё не сбитой с режима атаки странности, смотрела девушка по-прежнему пристально и ожесточённо вперёд, пытаясь выловить зрачками признаки движения. Антон чуть развернулся, чтобы прикрывать её с тыла. Здесь, на пустыре, не проходили люди, нечего было разрушать, а потому место для тренировки было идеальным. Даже когда Настин голос выходил из-под контроля, он ничего не ломал, а присутствие Антона, перенимавшего на себя тяжесть и спасавшего положение, и ограничивавшей действие способностей «Территории» значительно облегчали ситуацию. Да и вообще, после разрушения Третьей лаборатории всё стало налаживаться. Разрывавшая Настю сила ей подчинилась. Теперь воцарился баланс. Вокруг лиф стояла стена снега. Метель завывала бурей, окружая лишь пустырь, и не было видно ничего вокруг; снеговорот не касался учеников, однако мешал рассмотреть хоть что-либо. Удар может быть нанесён откуда угодно. Подобравшись, Антон прислушался, но чужая странность подавляла попытки ориентироваться на чужое кровообращение. — Не так, — раздался сухой смешок. — Если хочешь найти того, кто заведомо сильнее тебя, не пытайся пробить заслон силой. Обломаешь рога. — Тц. — Антон попробовал приноровиться, действовать неприметнее и легче, но вновь ничего не добился. — Со мной не прокатит, я знаю твои способности. Попробуешь на реальном враге. Настя вертела головой, прислушиваясь, но её вой метели тоже сбивал с толку. Цыкнув, она напряглась, и в следующий момент навстречу ей из метели полетел следующий ледяной шар. Девушка отпрыгнула, коротким криком дробя его на осколки; Антон, резко развернувшись, прокрутив в руках меч, мгновенно вытянувшийся в длинный шест, разбил осколки в мягкую снежную пыль, тут же развеявшуюся. Тренировка, длившаяся уже три часа, сказывалась измождением, но тем было лучше — он навострился вертеть оружие так быстро, чтобы стирать в порошок глыбы. Если такое получится проворачивать с камнями, цены не будет странности. Чем плотнее кровь — тем лучше она режет. При возможности и бетон пробивает, это уже удалось доказать в лаборатории. — Следи за дистанцией, на которую разлетаются обломки, — обратился наставник уже к Насте. — Ты можешь изолировать главную угрозу, но осколки попадут в союзников. Если разбиваешь крупное на мелкое, всегда следи, чтобы мелкое заняло минимальный радиус. — Мне нужно их направлять? — спросила Настя, прокашливаясь. — Сейчас — да. Когда натренируешься, странность будет делать это за тебя. Всё, закончили. Метель по мгновению опала, смешавшись с сугробами и покрыв ровным слоем снега пустырь — ни следа в море белого оттенка. Издалека прорезались городские дома и автострады. Темнела старой сеткой ограда пустыря. Борис стоял рядом с ней, не прислоняясь и скрестив руки на груди. Лифы переглянулись и синхронно направились к нему, остановившись поблизости. — Уже лучше, — не стал игнорировать их успехи тренер. — Но полно нюансов, которые вы должны контролировать. — Спасибо за занятие, — нестройным хором отозвались ученики. Антон повёл плечом, ушибленным во время неловкого перекатывания. Настя выравнивала дыхание и по ноте выдыхала, возобновляя нормальное звучание голоса. Борис смерил их внимательным взглядом, кивнул и напомнил, что следующая тренировка через неделю. Вдруг он быстро оглянулся, Настя одновременно с ним вздрогнула и распахнула глаза, Антон непонимающе нахмурился. — Чего?.. — выдохнула Настя, мгновенно бледнея. Оглянулась на Бориса недоумённо. — Это что, были звуки выстрелов?*
Каждый шаг давался с трудом. Дмитрий смотрел под ноги, но всё равно не успевал отмечать собственное передвижение. Мысли его вращались вокруг прошлого — мрачного в своей совокупности, того, что тянуло из него силы одним своим существованием. Отец Дмитрия умер. Мать свихнулась на наркотиках. Он присматривал за ней, потому что всё-таки не был чужд ответственности, но ненавидел до глубины души. Ему вообще не было хорошо в этой жизни, и с детства растеряв всякую веру в людей, он не надеялся вновь её обрести. Он любил Олю, как можно любить самого близкого и единственного друга, и не отказывал в помощи, если его серьёзно просили, как было восемь лет назад — но на том чувства Дмитрия относительно людей заканчивались. А Тая не вписывалась в эту привычную схему. Никак. Вообще. Тая видела его раны. Она знала, что он сломан, и знала, почему — он сам рассказал. Они тогда сидели на детской площадке, в полночь, передавали друг другу купленную на двоих бутыль с шипучим лимонадом и разговаривали о прошлом. Они вообще много говорили в те редкие встречи, которые получалось назначать. И каждой Дмитрий почему-то ждал особенно. Он не хотел к ней привязываться. Честно. Сердце пошло против рассудка. Она — лифа. Ребёнок лабораторий, безумный эксперимент, опасный одним своим существованием. Пусть и в человеческом обличье, но не человеческое существо, а искусственный гибрид настоящего тела и поддельной способности. Так говорили другие, но Дмитрий относился к лифам несколько иначе; разве что про поддельность была правда. Тая была больше похожа на человека, чем те же Антон или Настя, но не являлась им. Она — умирает. Медленно гасла в хрупком теле упрямая жизнь, и Дмитрий видел, как она таяла. Постепенно вытеснялись краски, делая девушку тонкой и блеклой, словно выцветшая старая фотография — черты были всё те же, но терявшие чёткость, размывался взгляд, словно в концентрированную синеву добавляли всё больше и больше воды. Потом она начала кашлять. Сегодня она едва могла дышать. Дмитрий считал бедой то, что Тая была лифой, не потому что у неё было определённое прошлое, а потому что у неё не было будущего. А он не собирался влюбляться в человека, обречённого на смерть. Правда. «Я люблю тебя». Она сказала так, словно это было совсем просто. Истина, вставшая между ними непреодолимой стеной, через которую Дмитрий не мог перешагнуть. Он не хотел причинять себе ещё больше боли, чем уже получил от этой трижды проклятой жизни. Привязываться к тому, кого всё равно скоро не станет — что за горе! Она полюбила его, чтобы хоть ради чего-то сражаться за жизнь? Она… выживет, если он согласится? Голова раскалывалась. Дмитрий остановился, колеблясь; он почти видел перед собой тончайшую, едва заметную грань — то, через что ему придётся переступить, если он собирается принимать собственные чувства, а не только её. Он ничем не поможет Тае, даже если постарается. Он не защитит её от кары LIFA. Тая всё равно умрёт. «Я просто трус, — трепетала в голове мысль, — я просто не хочу причинять себе боль». А ей самой-то каково? «Я люблю тебя». Он развернулся. Зашагал обратно, по свежим следам, в сторону парка, на ходу ускоряясь, меняя на бег, чёрным символом встопорщенного гота нёсся, уже сбиваясь с дыхания — перед глазами стояло её лицо. Дмитрий сбился, услышав два последовательных и до ужаса знакомых хлопка, рванул быстрее, преодолел потрясающе быстро оставшееся расстояние, завернул… Тая никуда не уходила. Она была одна. И лежала близ скамейки, свернувшись и уткнувшись лицом в снег. — Тая! — Дмитрий кинулся к ней, рухнул на колени, дрожащими руками перевернул, пачкая ладони в ярко-алой, слишком алой для человеческого организма крови — кровь почти светилась. Дмитрий потряс девушку за плечи, но голова той безвольно опрокинулась. — Нет, нет!.. Из-под полуприкрытых век пустели стеклянными синими шарами зрачки. Парень прекратил попытки растрясти её, зажал ладонью кровоточившую рану на груди — нет, две раны, рядом расположенные — огляделся диким глазами, наклонился к девушке, почти целиком беря её на руки, порвал молнию, расстёгивая куртку, прижался ухом к пропитавшейся кровью кофточке напротив сердца. Тихо. Сердце не билось. Первая помощь, первая помощь!.. У Таи были синие губы с оттенком красноты, искусанные, сухие, а щёки — бледными и холодными. Она была похожа на куклу и никогда не казалась ещё такой прекрасной, как с этим прозрачным взглядом и безвольной слабостью. Пустое выражение измождённого, утомлённого болезнью личика, мраморная красота застывшего мгновения. Дмитрий не мог оторвать глаз, хотя пытался предпринять что-то, старался вспомнить, как нужно делать массаж сердца; кровь из раны протекала у него между пальцами, грудь лифы не вздымалась, а следы вокруг были перепутаны. Дмитрий держал её на весу. Тая была лёгкой, как оттенок воспоминания. Она вдруг стала совсем аккуратной, воздушной, словно её и не было на свете. Словно всё это было давно забытым сном. — Дмитрий? Что ты… Тая?! Тая!! Обезумевший от поглотившего горя взгляд поднялся — перед ним склонялись двое других, оба бледные, у девушки дрожали губы, а в сиреневых глазах отражался безмолвный лик погибшей. Ещё две лифы. За ними сразу поднялся сильный ветер, обогнул пространство защитным коконом; человек в чёрном пальто озирался по сторонам, но Дмитрий знал, что он никого не найдёт. Убийца уже сбежал, оставив напоминанием о себе лишь две насквозь пролетевшие пули. — Не трогай! — ему не хватало дыхания говорить, и он выкрикивал по слогам, крики получались сдавленными, больше похожими на всхлипы. — Не смей!.. Настя беззвучно плакала, касаясь девичьих скул, век, волос, слёзы смешивались с остаточной кровью, и Антон останавливал всё, но серо-бумажное выражение его лица свидетельствовало лучше любой экспертизы — даже если он прекратит кровопотери, он не вернёт жизнь. Это не было ни игрой, ни постановкой. Тая умерла. «Я люблю тебя». Дмитрий опоздал.***
Люси показалась в дверном проёме совершенно естественно, не вызывая отторжения своим обликом. Должно быть, это благодаря странности она всегда казалась уместной в любой обстановке, даже если та отличалась трагичностью, как теперь. Сине-розовые кудри были откинуты за спину, передние пряди щекотали не спрятанные растянутым свитером ключицы. Золотившийся тревогой взгляд скользнул по собравшимся, и девушка с терпким молчанием на губах покачала головой. Уголки рта были опущены, в изломе бровей и трепетании ресниц — живая горечь. Метаморф тихо прикрыла за собой дверь в кабинет. — Это окончательно, — тихо проговорила она, опуская глаза. В непогашенной известковой серости стен свет ложился лишь со стороны окна с вертикальными жалюзи, и в закуток коридора бросались лишь бело-золотистые полоски; одна из них сбегала по щеке Люси, подчёркивая черты и поблёскивавший белок глаза. С позиции Бориса, стоявшего у стены, всё было видно в деталях. Поймав его взгляд, метаморф едва заметно вздрогнула и словно собралась с силами, договаривая: — Настя плачет. Роан остался с ними. — Тц. Я не могу сидеть тут, — вздохнул Михаил, отрываясь от стула и запахиваясь в пальто. Даже в полуосещённой серости он, казалось, был бело-золотистым пятном; неожиданно для образа мрачный, но, как всегда, готовый действовать. Он вопросительно взглянул на Бориса: — Раз мне туда лучше сейчас не идти… — Займись выяснением, — кивнул тот. — Каспер? — Да, — отозвался с лёгким промедлением парень. Он был в форме бармена, не успев переодеться перед визитом в больницу. Сощуренные жёлтые глаза холодно горели. — Мы попробуем разведать, кто её убил. — Михаил, — позвала Люси, когда дипломат уже отходил; оглянулся сразу. В его фигуре скользило напряжение, и колючую боль друга Борис мог ощущать почти на физическом уровне: хотя он был рядом с дочерью, помочь он ей не мог. Облегчение горя легло на плечи Роана, прямо сейчас никому другому лучше не вмешиваться. Метаморф мягко договорила, глядя ему в лицо: — Я позвоню вам, как только Настя выйдет. — Спасибо, — смешав в выражении усталую покорность с благодарностью, Каринов опустил веки, отвернулся, его шаги разнеслись эхом и затихли, когда краешек пальто скрылся за поворотом. Больница опустела. Остались только Люси и Борис. Девушка с тихим вздохом прислонилась к закрытой двери. Она не смотрела на лидера, но он ощущал её внимание на себе, словно невысказанную вслух мысль, и повёл плечом, по возможности без напора произнося: — Я слушаю. — Что? — Люси вскинула лицо. Полоска света вновь легла ровно, и метаморф моргнула, не отодвигаясь. За непроницаемыми для звуков стенами догорала собственная драма, и все размышления и волнения Люси явно имели прямое отношение к ней. Да, она была не так опытна, как старшее поколение, но она выросла в NOTE и, кроме того, обладала потрясающей интуицией. У Бориса не было ни повода не прислушиваться хотя бы к её предположениям. — Рассказывай, что хочешь, — сказал он. Привычно жёсткий голос не мог стать внезапно мягким, но он не вкладывал в интонацию ни капли недовольства. Говорить с людьми ему было всё равно каким тоном, а вот как тем отделять угрозу от обычного предложения — та ещё морока. Однако Люси поняла. Чуть прищурилась, затем уголки её губ приподнялись, зрачки дрогнули. Внутри ёкнуло; сердясь на себя за прокравшуюся незаметно ближе сентиментальность, Борис шагнул к девушке и опустил ладонь на её голову, та лишь слегка качнулась, как у безвольной игрушки. Люси отвела взгляд. Теперь подрагивали и губы. — Х-хе, я не ребёнок, чтобы меня так успокаивать, — заметила она неровно. — Я не считаю тебя ребёнком, — честно отозвался Борис. — Просто повторяю действия Михаила. Но вряд ли это тебя утешит. — Нет. Очень даже утешает. — Люси улыбнулась уже свободнее, и от сердца отлегло. Глаза больше не блестели так потерянно, и она заметно взяла себя в руки. — Знаете, думаю, лучше не мешать ребятам сейчас. Тая была их другом. — Поэтому и нужно найти её убийцу. — Угу. — Помявшись, девушка призналась: — Не могу видеть, как им больно. Совсем расклеилась. Борис убрал руку с шелковистых ярких волос, и метаморф, коснувшись его задумчивым взглядом, отступила. Она сбивчиво попрощалась, выразившись, что хочет подождать ребят в другом месте, и уже отошла было, когда мужчина окликнул: — Люси. Та сразу оглянулась, остановившись на полушаге. Борис слегка прищурился. — Когда мы обнаружили тело, — заговорил он, — сначала связались с Роаном. Но именно ты была тем, кого они попросили набрать следующей. Люси закусила губу, однако выражение её взгляда смягчилось и блеснуло живым сиянием. Благодарно кивнув, девушка скрылась в коридоре, и Борис, проводив её глазами, со вздохом потянулся к телефону. На всякий случай он должен быть здесь, чтобы странностью защитить внутри горевавших лиф. Сейчас на них кто угодно мог напасть — больница находилась на нейтральной территории. А он пообещал Люси, что защитит пташек. Кто бы защитил её саму.*
Рано или поздно все истории заканчиваются. Начинаются с малого — с первых шагов своих главных героев, их первых улыбок и слёз, может, с чего-то плохого, может, с чего-то хорошего — это лишь начало. Двигаясь через трудности, храбрецы получают награды. Преодолевая препятствия, они обретают друзей, любовь или хотя бы веру в себя. Обычно на таком счастливом моменте повествование и обрывается, чтобы не травмировать читателя сутью вещей — ведь герои не бессмертны. Так или иначе все умирают, и вечного блаженства никому не достичь. Человеческие жизни — такие же истории. Тоже начало, длинный тернистый путь, тоже бесславный (хотя иногда и приятный, если довелось) конец. Разница с написанными сказками лишь в том, что на бумаге всё выглядит изящнее. Нынешнюю сцену тоже можно было бы описать красиво — Настя даже могла бы представить, как. Просто ей не хотелось. Ей уже ничего не хотелось. Она знала, что когда-нибудь этот момент настанет, но так его боялась, что игнорировала. Она видела, что Тая умирала. Она даже пыталась помочь. Но разговоров о скорой гибели они обе избегали, а потому страшное происшествие ударило током, неожиданно разбив внутри что-то, с таким трудом построенное. Насте казалось, что внутри неё всё обратилось в битое стекло, ерошилось при движениях, кололо изнутри, оставляя тысячи кровоточащих ран. Не стоило сбегать от правды, не желая причинять боль. Не стоило. Но раньше она не представляла, что всё может получиться так. Семь лет, прошедшие от разрушения Первой лаборатории до разрушения Третьей, Настя сдерживала голос всеми своими усилиями. Для неё это обернулось пыткой, ведь прятать приходилось не только желание кричать, но и банальное желание плакать. Она не смела даже чуть-чуть повышать тон, копила слёзы и закрывала в груди, пока там бушевал океан; это стало привычным, и она перестала себя жалеть. Теперь печати не было. Не сохранилось заслона, который бы удерживал её, потому что больше её голос никому не вредил без её прямого приказа, но Настя всё равно плакала тихо, уткнувшись в футболку Роана, пока учитель гладил её по голове и спине и — спасибо ему за это — не пытался её утешить какими-либо напрасными словами. Сейчас в горле саднило, в груди всё так же горячо болело, но слёзы высохли, оставив только звон в опустевшей голове и яркое осознание реальности вокруг. Да, мир жесток. Тая умирала, но она могла протянуть ещё немного, однако её убили. Бесславный конец для молодой лифы, сильнейшего создания безумных идей. Она была достойна лучшего. Лучшей гибели, чем от руки коварного предателя или от изнуряющей болезни. А ведь они даже не попрощались! Тая наверняка пришла в город, чтобы попрощаться — доктор сказал, что по состоянию ей оставалось дня два-три! Ей даже не дали проститься… Ноги приминали снег с хрустом тонких ломающихся косточек. Сначала вверх, по вытоптанным тропам, затем вдоль. Деревья под игрой шаловливого ветра ссыпали с ветвей иней, белоснежной дымкой оседавший в стеклянном воздухе, но Настя не позволяла ему коснуться человеческих силуэтов, отогнала короткой и тихой волной. Антон взглянул на неё кратко; в зрачках его отражалась горечь, и эта эмоция — одна из тех драгоценных, что с таким трудом были отвоёваны у его гложущей пустоты — заставила дрогнуть ответно ресницы Насти, плотно сжаться губы. Таю нёс Антон. Они ни во что её не заворачивали, и девушка в объёмной куртке, с колыхавшимися при движениях Антона волосами, казалась просто потерявшей сознание — если не присматриваться к её не просто мёртвому, но и искажённому болезнью лицу. Черты обострились до неузнаваемости, и вид её приобретал мрачные тона. Запёкшаяся кровь была смыта, но штрихи линий, ввалившиеся щёки и круги под опущенными веками указывали на состояние лучше всех диагнозов. Да, она бы не дожила и до апреля, но повода убивать её не было! Слепая буйная ярость — зловещая смесь горя и злости — поднялась волной, солью на открытые осколочные раны, и Настя скрипнула зубами. Они шли и шли. Лес казался прекрасным, словно действительно окунулся в сказку: бело-серебристые деревья, расчистившееся над головами бедно-сиреневое небо с золотистой кромкой у горизонта, склонившиеся белые ветви, хрусталём украшенные. Всё было живописно, а юные лифы шагали среди этой призрачной бездны, где застыло время, где не было той крови и боли, что уже удалось увидеть… но ведь это оставалось иллюзией. Подражание рассказам на ночь. Насте никто не читал вслух перед сном, но она представляла, как такие сказки должны звучать — и понимала, что им нельзя верить. Мир жесток. Жесточе его сладких речей. Тая тряпичной куклой лежала на руках Антона, а Настя шла с ним шаг в шаг, пробираясь по снежному лесу в поисках последнего пристанища синеглазой лифы. Говорить не хотелось, однако жгло на языке, и Настя произнесла глухо: — Она не должна была закончить так. — Да, — отозвался Антон. Его голос рассыпался и остался следом в воздухе, чистом, незапятнанном. Человеческие слова лес оскверняли. Злая радость заставила Настю вздрогнуть. Антон проговорил: — Её нашёл Дмитрий. — Мне кажется… она любила его. — Под сапожками сминался снег. — Даже грустно. Я думала, такие, как мы… не способны на любовь. Толком она не знала, то толкнуло её на такое выражение, но по позвоночнику мигом растеклось онемение, и Настя запнулась. Холод обморозил губы. Сердце пропустило удар. «Я не это хотела сказать», — мелькнула истерическая мысль, однако Антон кивнул, словно воспринял это естественно. — Мы отличаемся, — произнёс он спокойно. — Наши чувства другие. Но у Таи получилось. «У Таи получилось полюбить его». За что? Настя не лезла в сердечные дела подруги, не зная, на что наткнётся — на колья, стекло или огонь. Не хотела вмешиваться в то, чего не понимала. Антон был прав: их чувства отличались. Не всех лиф, должно быть; Роан говорил, что некоторые их собратья живут совершенно нормально, так же ощущают, как обычные люди. Но после того, что в Насте сломалось летом, придя вместе с морем обрывочных воспоминаний, она едва ли могла доверять своему сердцу. Сейчас не было больно, и открытая рана, которой ещё недавно была её память, восстановилась и зажила, но Настя относилась к себе с повышенной осторожностью. Нужно было следить за каждым элементом. Она не хотела больше допускать то состояние дисбаланса, что едва её не погубило. — Знаешь, — вздохнула она чуть робко, — я хочу увидеть остальных лиф. Ну, не только тех, которые в Стае. Роан ведь говорил о других. Ани и Вик под присмотром NOTE, и где-то стажируется Виталий, а Румия на воспитании у целого отделения. Я хочу посмотреть на них, на то, какие они. Как справляются. — Учитель пообещал отвезти к ним летом. Он никогда не нарушал обещания. — По отношению к тебе, да? — Роан забрал меня с улиц, а потом — из детдома, — равнодушным тоном напомнил Антон. Сейчас его не тревожили воспоминания. Настя знала, что парень давно перестал так беспокойно метаться. Раны зажили. Больше не было больно. — Если бы не он… Антон замолчал, но девушка и так понимала. Верно. Он много — невероятно много — сделал для них обоих. Если бы не Роан, Антон остался бы на улицах и умер бы там рано или поздно, как все уличные. А после детдома просто не знал бы, куда идти, вновь бы оказался в окружении врагов и их горькой ненависти к лабораториям. С Настей всё проще. Однажды её голос окончательно бы сорвался с цепи, и тогда она могла бы разнести… сколько? В ней сил хватило бы на огромное пространство, она ведь бесконечный резервуар для энергии, сосуд, оружие. Могла ли она уничтожить, скажем, город? Сомневаться почему-то не получалось. Одно ясно — потеряв контроль, сошедшая с ума девчонка, не знавшая даже собственной природы, погубила бы людей. И себя. Это Роан вовремя забрал её в Авельск, где другие странности пережали доступ «Звуковым волнам», где страх за свои способности перекрывался страхом за свою жизнь, где всё встало на свои места. Это благодаря Роану (пусть и не только ему) Настя сейчас дышала и говорила без боязни. Если же у неё столько сил и шансов, почему она даже Таю не смогла спасти? — Антон… — начала она, но споткнулась о звуки и не знала, как продолжить. Не сбавляя шага, спутник оглянулся. На его руках девичья фигурка казалась странно уместной. На чуть волнистых тёмных волосах сединой оседала снежная пыль. Настя заглянула ему в глаза, теряясь в глубине, и договорила едва слышно: — Не оставляй меня. Ей было больно от смерти Таи, но смерть Антона она просто не переживёт. — Я никогда тебя не оставлю, — серьёзно сказал парень. Для него это было простой истиной. Они продолжали свой путь. За городом было тихо. Они отдалились от основных трасс и шли пешком, потому времени ушло много; никто, правда, за часами не следил, они просто брели, ориентируясь на общее чутьё. Когда посреди тропы показался чёрно-белый силуэт, ребята остановились. Силуэт остановился тоже. Взглянул на них из-под прямой чёлки. Чёрные волосы к концам белели, белые ресницы обрамляли глаза с чёрными белками и белыми радужками, белое платье с чёрным подолом не доставало до босых ног. Маленькая девочка лет шести парила в воздухе, не касаясь земли, и смотрела на лиф. — Вновь видимся, — прозвенел её голосок. — Милена? — Антон прищурился. — Что ты тут делаешь? Материальное тело этого ребёнка лежало далеко, на реабилитации, а вот разум принял форму духа. Интересная странность — а ещё страшная суть, ведь девочка, по сути, олицетворяла сам проект. Настя подобралась, кладя свою ладонь на плечо Антона, просто набираясь смелости от ощущения контакта. — Почему смотришь, как на врага? — удивлённо подняла чёрные брови Милена. — Я ваш союзник. — Ты проект. — Как и вы. Смотри на свою спутницу, 2BI. Она ведь уже принимает меня. — Девочка склонила голову. — Но я не ради того пришла, чтобы испытание проводить. Я покажу вам путь. Они вас ждут. — Так просто? — спросила Настя, щуря сиреневые глаза. — Конечно, — с невозмутимой беспечностью отозвалась Милена. — Долг вами исполнен. Я всего лишь отведу вас к другим. Острым чертежом чёрно-белой туши она неспешно поплыла над землёй, не касаясь и не оставляя следов, и Антон с Настей, переглянувшись, пошли за ней. Они бы нашли и сами, но так, разумеется, надёжнее. Милена вела их не в ловушку — правда настолько каменная, что непробиваемая. Эта особа тоже была лифой, как и они, и носила код 12КМ на затылке. Хоть девочка и была сама себе на уме, неясно поступала и вызвала бы недоверие даже у открытой и дружелюбной Люси, она не желала зла своим «брату и сестре». Своеобразная логика. Настя не совсем понимала смысл этого родства, но не могла не признать: она и сама бы не причинила вред другой лифе. Не из-за какого-то семейного отношения, а потому что им без того много досталось. Они дошли до закрытой со всех сторон лесной поляны. Широкой, с выстеленной сухой землёй — снег на ней был счищен. Посреди догорал костёр, вокруг которого были повалены деревья — на стволах можно было сидеть. Валялись рюкзаки. Четыре фигуры почти синхронно встали, когда на поляну ступили Антон и Настя; переливисто усмехнувшись, растаяла видением Милена, оставляя шестерых людей и одно неживое тело среди белоснежных деревьев. — Тая, — проронил парнишка с кудрявыми тёмными волосами. Вздрогнул, схватил за руку стоявшего рядом беловолосого и голубоглазого Иосифа, слепого, но успевшего коснуться на проверку психики нежданных гостей. — Это Тая! Антон и Настя шагнули вперёд. Ещё. Остановились на коротком расстоянии. Настя смотрела на лица, узнавая и одновременно не узнавая. Осенью из лаборатории она вывела двоих мальчишек, Феликса и Славу, и сейчас они стояли спокойно и смотрели на неё радостно, а на тело Таи — с ужасом. Но они были целы и здоровы. И, кажется, нашли своё место. Настя не могла улыбнуться: момент давил на неё горем и кристально-чистой болью — но от неё и не требовалось. Она даже говорить не хотела. Антон, наклонившись, бережно опустил Таю на землю. Взгляды расходились ширью. По щеке Иосифа от левого глаза с стеклянно-голубой радужкой без зрачка сбежала одинокая слеза. Его друг прикрыл рот ладонью. Им не нужно было разговаривать или что-либо обсуждать. Они и так все знали, что происходило, почему и как, не знали лишь, что теперь будет. Феликс ткнул светловолосого Славу в плечо и поклонился, тот повторил движение, Артур и Иосиф тоже синхронно опустили плечи и головы. Антон и Настя слегка поклонились в ответ. Слова не нужны тем, кто на уровне крови друг друга понимает. Роановы пташки развернулись и направились прочь, обратно в город, вновь увеличивая расстояние. Мягкий мартовский снег тающими слезинками касался скул и растекался каплями по губам. Тая оставалась со своей семьёй, пусть и в иной форме. Тая оставалась с теми, кто её любил. Настя утирала глаза, и Антон приобнял её за плечо, привлекая к себе ближе. Хотелось домой. В Авельск. Как бы этот дом ни был жесток.
