Ярмарка грехов

— 19 марта 2018

       Снова пошёл снег. Март уже приближался к концу, но об этом знали, видимо, только календари — всё ещё стоял зыбкий мороз, в котором неловкими очерками скользила светотень, и бледное зарево подрагивавшего воздуха свободно принимало в себя новые ворохи снежинок. Расчищаемые каждое утро дорожки к вечеру заметались тонким слоем небесного пуха, но на автомобильных трассах уже мешался песок, отчего дороги казались грязными в окружении сугробов вдоль обочин. Борис никогда не понимал прелесть весны — по его мнению, время года это казалось крайне унылым и запачканным. Однако в стихах так романтизировалось, даже интересно, что красивого находили в период таяния всевозможные поэты.        Борис видел грязь и вспоминал не самые лучшие события, не самую лучшую эпоху своей незабвенной молодости, с которыми был тесно связан образ авельской весны.        Было бы в тему покурить, стоя здесь, на пороге отделения, но сигареты Борис бросил несколько лет назад и впредь не возвращался к ним. Вредные привычки остаются вредными. Борису хватит того, что он уже обзавёлся несколькими: к примеру, дурным желанием зачем-то выгораживать тех, кого стоило бы допрашивать со всем пристрастием. Пусть Роан молчит, его личное право, обговорённое в организации задолго даже до рождения Бориса; с другими было сложнее. Лифы не виноваты. Йорек — уличный, потому не предаст. Каспер слишком умён, чтобы резко менять приоритеты и мчаться за мнимыми возможностями, он как-никак реалист. Михаилу Борис верил заочно.        Люси предъявляла себя как предателя, и именно из-за этого представления Борис не имел права в неё верить. Может, в том и была загвоздка. Каспер сказал, что её что-то мучило в последнее время, и Круценко, задумываясь, сопоставляя известное, прекрасно себе представлял, что именно. Если Леонид жив, то его «Эпидемия лжи» действительно оставалась одной из сильнейших способностей. И она затрагивала всех связанных. Могло затронуть и Люси, но близко из NOTE она общалась разве что с «ближним кругом», официально ограждённым от подозрений, и с Ливреем.        Ливрей? Не так уж маловероятно. Борис вспоминал, в каком ужасе был руководитель отделения, когда погибла Стейси, и сомневался, что тот и впрямь ожидал гибели ученицы. Его могли не поставить в известность. А все поступки ранее направлены на то, чтобы как следует расшатать спокойствие врагов; Борис понимал, что это лучшая тактика. Если вывести его из строя, пропадёт опора тех немногих, кто серьёзно настроен сражаться против Лектория. Использование любых методов — в том числе предательства… Мало человек знало, что болевой точкой Бориса являлась верность близким. Но Леонид знал. Если это его идея, всё можно сопоставить.        Какого чёрта он тронул Люси? Ощущая, что начинает заводиться, Борис выдохнул через сжатые зубы, провожая глазами мимо мчавшиеся автомобили. Он намеренно выбрал именно её. «Метаморф» — отличная странность, но, перетянув на свою сторону эту наивную девчонку, можно убить сразу двух зайцев. Досадить Борису, что важнее. Но он не помнил, чтобы как-либо выдавал свои чувства. Никто из здешних не мог этого понять — опять же, если это Леонид…        Всё сходилось к истине весьма неудобной. Леонид был жив. И какого-то дьявола он состоял в Лектории, причём не на низкой должности, раз мог так свободно вертеть событиями.        Тогда получается, что Люси…        — Борис! — его окликнул голос знакомый, но интонацией непривычной. Запыхался, встревожен. Давно не был в таком истерзанном состоянии. Борис сразу оглянулся на тропу, подходившую к отделению; Михаил мчался, едва не спотыкаясь, а за ним спешил, перебирая ножками в сапожках на меху, Пашка. Оба остановились, переводя дух. У Каринова-старшего лихорадочно блестели глаза и алели скулы, его сынишка упёрся ладонями в коленки, едва восстанавливая дыхание, но на встревоженный вопрос отца ответил, что всё нормально — и действительно скоро пришёл в себя.        — К чему спешка? — поинтересовался Борис.        — Нас слышат?        — Нет. — Он не стал и проверять «на всякий случай»: и так знал, что странность сразу перекрыла возможности подслушать чужакам — как людям, так и другим способностям.        — Ливрей — предатель.        Михаил глубоко вздохнул. Пашка держался за его штанину, но, отцепившись, шагнул к Борису, доверчиво заговорил, расставляя слова неожиданно грамотно для столь малого ребёнка — если бы Борис не знал его прошлое, он бы удивился.        — Он действует не по своей воле. Его душу как будто затмевает, подчиняя его поступки своим приказам, но он воспринимает их, как свои собственные решения.        — Леонид, — бросил Борис. Теории подтверждались. И то, что маленькая лифа здесь, и что Михаил так взволнован — что-то происходило. Ливрей — предатель. Ближайшие от него узы… — И он влияет на Люси.        — Люси может, но не так, — возразил Пашка. — Но вы ведь и так знаете.        Да. Он знал. Ещё когда она на его просьбу рассказать подняла глаза — Люси умоляла уйти, но не клялась, что лжёт. И дело было не в доверии или любви, а в том, что Леонид пытался подобраться к Борису всеми путями, и главным среди них оставалась эта девушка с сине-розовыми волосами и лукавым взором широко раскрытых глаз.        Он знал, на что давить, чтобы Борис снова разбился.        Не получилось, потому что Люси оказалась умнее, и одним взглядом она передавала больше, чем некоторые другие — словами. Даже при том, что в людях Борис не разбирался.        — Так ты знал? — поднял брови Михаил. Обиделся, небось; Борис повёл плечом, в нынешнем состоянии его голос звучал жёстче, чем он хотел бы, но так и так предстояло разбираться со всем.        — Догадывался. На это натолкнула Люси; она расспрашивала меня не случайно.        — Значит, узнала «Эпидемию» по описанию? Воу. Ладно, согласен, она не такой уж и ребёнок. — Михаил вздохнул. — А чего мы примчались-то…        И следующие несколько минут дипломат кратко и лаконично рассказывал о том, что произошло у него дома, пока он сам заехал за Пашкой. Нападение. Ливрей сломался; неужели настолько подвержен чужому влиянию, что так позорно проиграл странности? Леонид силён, но Борис ожидал большего от выпускника Роана. Усмешка рвалась наружу, и Круценко давил на горло собственной расхлябанности. Нужно было сохранять концентрацию, а не валить её к чёрту в пропасть; самое важное ещё только начиналось.        — Ты ударил её? — проронил он, хмуро щурясь, когда Михаил, закончив основной рассказ, перешёл к истокам.        — Её попробуй ударь, она же юркая, как ящерка! — взмахнул рукой Михаил. — Не жги меня очами своими, друже, я не тронул твою принцессу. Можешь у неё потом спросить. Но вышло натурально, так что остаётся надеяться, что никто не догадался. Короче говоря, предатель Люси или нет — но она указала сразу на два факта. На то, что нацелены на лиф, что подтверждает догадку Каспера, и что затронуть пытаются именно тебя. Через неё. Смекаешь? Ох, я даже ревную, что кто-то узнал о твоих чувствах к ней раньше меня…        — Заткнись, — дружелюбно посоветовал Борис. Внутри качался штормом океан; если правильно и верно, если всё сходится по швам, то Люси вовсе не враг. Скорее всего, её припёрли к стенке, чем-то пригрозили — она ведь пошла всё-таки в Лекторий. Виделась ли с Леонидом? Освободилась ли от его дурманящих разум чар? Но девушка по-прежнему молчала и никого не пускала в кабинет, где забаррикадировалась невидимыми плитами.        Надежда сводила с ума больше угрозы.        Всё было проще, когда он отрекался от чувств к людям и запрещал себе к ним привязываться. Немного сложнее стало, когда появился Михаил, которого нужно было спасать, вытаскивать из передряг и разбираться с его постоянными приключенческими наклонностями. И теперь всё запуталось и затянулось в мёртвый узел, связав не руки и ноги, а сердце и душу. Привязанность обращалась в тягость, а сделать с ней впервые на памяти Бориса ничего не получалось.        — Я пересмотрю твои сводки, — вздохнул Борис. — Все сведения. Может составиться схема, выяснить будет проще. Присоединишься?        — Нет, — качнул головой дипломат. — Всё ещё опасаюсь за Катюшу.        Пашка глядел на Бориса, задрав голову.        — Вы справитесь, — улыбнулось его по-детски очаровательное личико, но улыбка не затронула умных, серьёзных глаз.        Пашка, сам того не замечая, повторял интонации и слова Михаила, выражая общую на двоих веру в одну фразу, раз за разом напоминавшую Борису о том, кто он и за что сражается. Круценко кивнул, мимоходом взъерошив открытую светлую макушку мальчика и кивнув Михаилу. И направился к своему автомобилю в полной готовности составлять тысячи графиков связей, если то потребуется.        Он обязан был найти все возможности. Ради себя и отделения. Ради Люси.

*

— 20 марта 2018

       Метка жгла кожу, изнутри прорастая в ней чернильным ядом. Как будто вонзили шило и сразу обезболили, так, что оно ощущалось, но не мешало двигаться и не разрывало тело болью. Люси поцарапала ногтями место печати, но не нащупала ничего, поняла, что с этим точно ничего не поделать, порылась в книгах в шкафу, но о странностях там не было ничего — обычная классическая литература. Ей тут нечем метку вырезать, даже если вырезала бы, странность Мэлора не поддалась бы удалению так просто. Меняя своё тело, Люси не могла обновить все клетки разом, так что на спасение собственной способностью она так же не рассчитывала.        Но, в конце концов, это даже было немного забавно. Люси с малых лет во что-то совалась. Когда ей исполнилось десять, она стала постепенно редактировать свой организм, начиная с внешности, перешла на органы — тут и наткнулась на первую преграду. Смешно вспомнить, а ведь тогда она ужасно испугалась, впервые сменив пол в полном биологическом смысле. Брат отвёл её в NOTE, в которой сам уже числился, и Роан помог овладеть странностью, взять под контроль изменения. Может, оттуда и осталась детская травма, и Люси предпочитала свой родной пол, не меняя его по собственному желанию. По делу — ладно, а для развлечения парнем она редко становилась.        Но она всегда полагалась на способность, потому и не страшилась всевозможных передряг. Жизнь её не представляла особой ценности; возможно, иное иногда проникало в череду существования, моменты, в которые она по-настоящему была нужна, но потом всё заканчивалось. Из стремления найти себя и смысл дальнейшего развития Люси ударялась из крайности в крайность. Она не боялась рисковать; если что-то шло не так, за ней постоянно поспевал заботливый старший братишка, видевший в ней только девчушку, за которой глаз да глаз нужен, и наставник, который любил её — любил так же бескорыстно и ненавязчиво, как всех людей в совокупности. Ребята из набора часто выручали. Ругались или беспокоились. Но за их лицами Люси читала: всё это не так важно. Они ценили её такой, какой она показывалась — взбалмошная, дружелюбная девчонка-метаморф, с которой легко и приятно. То, что крылось за тысячами сменяемых улыбок, не было драгоценным.        И потому опрометью бросаться в огонь ей ничто не мешало. Она не беспокоилась о риске и собственной шкуре, выходила сухой из воды и невредимой из-под молний, не бивших в неё по той же причине, по какой мир до сих пор вертелся, а брат так и не открыл до победного финала мучившей его безответной любви. Не потому что Люси не была никому интересна.        Потому что в этой реальности она не могла сделать ничего на самом деле важного.        В ней не было ценности.        Другим девушка не завидовала. Кое-как перебравшись через порог в двадцать два года и периодически вспоминая о приближении границы двадцать третьего, она мало задумывалась о том, чего достигла или не достигла. Шла за братом. Искренне привязывалась к ребятам, которых поддерживала, просто потому что они были славными, каждый из них был драгоценен, настоящее сокровище, и Люси помогала им это обнаруживать. Но тёмные печали, скрывавшиеся за океанами позолоты, никогда не делали ей честь. Она делала то, что было нужным, и откровенно это любила. Больше в её жизни и не было ничего.        Учитывая безнадёжное чувство к чужому человеку, который на неё даже не смотрел. Вернее, так, мельком. Девчушка, что таскается за ребятами из Десятки как их сестра/ученица/друг (все варианты учитывались). Он и не понимал, наверно. Люси никогда не давала себе в этом воли, потому что — ну, вспомнить только стоит! Весь такой серьёзный. Взрослый. Не это её привлекало, далеко не это, а его замкнутость только распаляла интерес и вызывала больше желания узнать его по-настоящему. Просто она знала, что шанса у таких пустышек особо не бывает.        Да и важно ли? Вот сейчас Люси стояла у окна, впервые его распахнув за часы своего личного заключения, и примерно представляла, сколько останется времени, если она выскочит прямо сейчас. Мэл узнает спустя минут пять-десять, он же периодически заглядывал, проверял, на месте ли она, оправдывая слежку дежурством. Не поймает, но странность активирует. Печати на спине хватит нескольких минут, чтобы набраться жару. Мгновенно не прикончит, но больно будет. Боли Люси не боялась, так что это не сильно задержит. Главное — успеть.        «Всё в порядке, — вздохнула про себя девушка, прислушиваясь к звукам за дверями кабинета. — Вы все учили меня действовать решительно. А я хорошая ученица».        Она тихо подняла с пола куртку, скинутую раньше за ненадобностью. Натянула её, застегнула, стараясь двигаться тихо и быстро. Нужно было поторопиться. Ещё раз выглянула наружу. Здесь, с боковой стороны штаба, были балконы, но не у кабинета, в котором заперлась Люси; зато были трубы, и перебраться по ним она вполне могла. Глубоко вдохнув свежий холодный воздух, метаморф перебралась через раму, соскользнула с подоконника и зацепилась за ближайшую балку. С уровня первого этажа уже спрыгнула, принятая в объятия радушного сугроба, и порадовалась, что снег не стаял ещё; джинсы мигом вымокли насквозь, но сейчас думаешь либо о собственном комфорте, либо о том, сколько надо пройти. Люси выкарабкалась и нырнула во дворы, последний раз мелькнув в зашторенных окнах отделения пёстрой копной кудрей.        Договор нарушала не она. Это Мастер пошёл на дополнительные преграды, поставив на ней свою метку. А ещё сейчас, когда она пересказала Михаилу, он успеет прикрыть пташек. Ей оставалось одно — дойти.        Люси бежала по недовесеннему городу. Основание шеи уже начинало жечь.        Авельск взирал беспристрастно — целое любовалось своими частями. В сознании чередовались светофоры и улицы, едва знакомые, разные, но превращавшиеся в одинаковые копии друг друга. Лабиринт отражений, в которых бродили, колеблясь на снежном ветру, силуэты людей и дворовых животных; голоса, прорезавшие пелену, крикливые возгласы автомобильных гудков, стрёкот автоматический на переходе, сигналы движениям. Пару раз поворот завёл не туда, пришлось разворачиваться. Ноги едва держали. Адский огонь, разливаясь по телу, истязал этой рваной пульсацией, в клочья раздирал нутро. Исчерпывались и душевные силы — вся энергия уходила, делясь пополам, на продолжение движения и на действие странности, отчаянно и безнадёжно пытавшейся вытеснить посторонний элемент.        Печать действительно убивала, Мэлор не врал — он управлял своей способностью и дистанционно добивал остатки того, что Люси находила в себе живым. Девушка спотыкалась через шаг, пару раз упала, но секунду за секундой пересиливала себя, заставляла идти дальше, быстро для своего сознания, медленно — со стороны, а внутри всё костенело и сгорало, осыпаясь пушистым пеплом. Иллюзорное ощущение, но настолько реальное, что затмевало прочие чувства. Перекрытая интуиция стенала и молила спасаться. Вернуться. Она ведь ещё не так далеко ушла. Но девушка двигалась вперёд, выцарапывая у самой себя каждый метр пройденного пути.        Давай же, милая. Зачем-то да нужна была тебе эта жизнь, чтобы сделать что-то достойное ведь! Не просто так помереть, толком ничего не объяснив. Начала рассказывать — говори до конца. Ты сама этого придерживалась. Хватит сбегать. Ещё один шаг…        Люси разбивалась вдребезги.        Авельск не был ей союзником, и опереться на него она не смела. Как и просить о помощи — город бы её не услышал, пропустив мимо дорог ветром брошенные слова-осколки; в отражениях окон всё так же невозмутимо растекался день, и девушка одиноко брела среди запутанных улиц — одиноко, потому что оставалась собой даже среди этих безликих нормальных. Люси никогда не любила обычных людей. Должно быть, потому что они всегда выбирали нацелено, тогда как она ступала по проложенным следам безо всякого направления. Она всегда отличалась. И умереть заведомо должна была иначе, не так, как заканчивают свои годы забвенные нормальные люди.        Больно, больно, больно. От загривка, где красовалась, растекаясь липким страхом под кожей, проклятая метка, расходилось по всему телу опаляющее ощущение, как будто внутрь и впрямь поселили пламя. Люси плавилась на ходу; казалось, сами кости её покрывались слоем огня. Она не мёрзла на улице и в то же время зябла; изнутри её сжигало, а не согревало, и реальность наваливалась своим сухим морозом, сам слой городского льда и снега под ногами казался отличным хворостом. Люси — как фейерверк. Она будет гореть красиво. Пестрить разными красками, до последней искры разлетаясь чьей-то безумной, вдохновляющей фантазией. Слишком отважная, чтобы быть безрассудной. Слишком безрассудная, чтобы думать об отваге.        Люси — просто чья-то дерзкая выдумка. Идёт наперерез естественным законам природы: где это видано, чтобы натуральный цвет был переливающимся, как на рисунке безумного художника? Где это видано, чтобы человек менял себя, как ему заблагорассудится — сам себе парикмахерская, сам себе косметология, сам себе стилист? Свободный скачок сознания, желающего покинуть скучные рамки действительности; яркость, граничащая с окрылённостью, одухотворённый трафарет идеального образа. Идеального — внешне. Какой бы выдумкой ни была эта картинка, она остаётся выдумкой, а не чьей-то мечтой.        Больно, больно, больно. «Замолчи, — приказала себе девушка, — прекрати. Ты делаешь всё, как надо». Она ещё успевает предупредить. Она ещё может спастись, но прежде нужно хотя бы достичь конечного пункта этого бесконечно долгого путешествия — невмоготу уже поворачивать и ждать на переходах, прислонившись безвольно к столбам светофоров, но ничего не поделаешь. Можно только двигаться дальше.        Её жизнь теперь находилась в руках человека, который об этом даже не догадывался. Ещё не догадывался. Она ведь не останавливалась, упрямо шла к намеченной цели, хоть и сбиваясь, хоть и роняя трясшееся от лихорадки тело то в один сугроб, то в другой. Сердобольные прохожие изредка останавливались, предлагали помощь; она была похожа на пьяную, но всё ещё была красива, и они жалели её — Люси отказывалась, мутным взором, за которым костёр дожигал остаточные барьеры, каждого пронизывая. Нормальные изредка были добры друг к другу. От странных Люси тоже получала в основном доброту.        Вспоминался брат. Татуировки на руках, золотисто-жёлтые глаза, выражавшие вопрос и лёгкую, как птичье крыло, тёплую усмешку. Она не говорила и с ним тоже. Он, конечно, переживает. Места себе не находит. «Я никогда не думал, что всё так серьёзно… Если бы я знал, что ей так плохо, я бы всегда был рядом», — Люси знала, что примерно так он сказал или скоро скажет. Потому что Каспер хороший. Его совесть ещё долго будет грызть, не важно, что это Люси виновата во всём с самого начала. «Воспринимай меня серьёзно», — нужно было ей сказать. Лет этак с десять назад. «Я не просто твой спутник, я тебе друг и напарник в бою, воспринимай меня серьёзно». Но он слишком боялся её ранить. Слишком сильно было в нём желание её защитить и уберечь, а не давать сражаться с собой наравне. Что ж, она не корила его. Каспер поступал так, как могут поступать братья в отношении сестёр, коих заведомо считают слабее. Не его печалью должна быть действительность. Люси наломала дров — ей же и новые ели выращивать.        Может, стоило оставить какую-нибудь записку, на случай, если она не дойдёт, но как-то было всё равно. Мэлор наверняка выкинул бы или попытался бы найти скрытый смысл, и последнее письмо Кас так и не получил бы. Даже не узнал бы о его существовании. Да и вообще, она не собирается помирать так жалко, из-за чьей-то странности, пусть и в целом убивающей и вообще уже активированной! Пусть жар плавит кости, Люси позволит организму подлечиться. Пусть её шатает из стороны в сторону без ветра, она ведь видит дорогу и ещё управляет собственными ногами. Достаточно. Пока достаточно.        «Я не хочу умирать». Раньше она ни за что бы так не подумала. Раньше, даже находясь в серьёзной опасности, Люси думала только о последствиях и как с ними быть, а теперь же столкнулась с неожиданным желанием во что бы то ни стало выжить. Выбраться. Выдержать. Не в этот раз, Лекторий, ух, не в этот раз. Мы ещё повоюем. Она сама Мастеру его локоны обрежет, когда час настанет. Главное — добраться.        Печать впивалась шилом в кожу, по позвоночнику прокрадывалось ощущение, что превзошло все предыдущие. Теперь Люси не сдержала стона через сжатые зубы; свело судорогой всё, по ней прокатывалась одна волна дрожи за другой, и каждая — сильнее. И вот так ей умереть суждено? Да не дождётесь, олухи! Поживём ещё…        «Нужно было признаться Борису хоть как-нибудь». Больно, больно, больно. Люси, казалось, шла целую вечность, хотя по наручным часам, на которые она старалась не смотреть и циферблат которых зацепила лишь мельком, прошло всего ничего. «Чтобы он знал. Или нет. Тогда он бы винил себя. Зачем ему… такие чувства. Обязанности налагает. Ответственность за девичье сердечко. Лишь бы он победил, а. Лишь бы надрал всем этим лекторийцам…»        Её едва не сбила машина. Недовольно засигналила, но Люси было всё равно — в кои-то веки впереди показался знакомый дом. Она видела его лишь раз, внутри не была, но адрес на всякий случай запомнила. Теперь, когда пташек не тронут… их сделка длилась коротко, задача была одна — Лекторий отвязывается от них, если Люси молчит… так она и молчит… срок истёк. Мастер, конечно, урод, раз такими методами пользуется, но в нём была та доля благородства, на какую Люси могла рассчитывать. Её страдания окупят безопасность. Они больше не будут тратить силы на охоту. Лифы в безопасности. Роан…        Она споткнулась и бухнулась в снег, ударилась щекой о выступ порога. Какой-то маленький ребёнок, выскочивший из подъезда, окинул её круглыми от бессознательного испуга глазами — девушка, яркая, а ещё такая ослабленная и открыто помиравшая. Такое себе удовольствие. Люси хотела бы улыбнуться, дабы его успокоить, но не смогла.        Зато ввалилась в подъезд, чудом не сшибив мамочку малыша, и под её встревоженный взор — стоит ли вызывать полицию, хотя от вторженки и не пахнет алкоголем? — поплелась наверх. Лестница оказалась хуже всего, что довелось пройти за сей немалый путь. Ступеньки как назло сливались перед глазами, и в итоге Люси едва переступала, то и дело чуть не наворачиваясь. Зато были перила. Можно было опереться. Дом новый, внутри всё хорошо отделано — район-то центральный, тут постоянно ремонты… И стены светлые, а Люси уже почти мерещатся тут призраки. Умирать не страшно, но дико не хочется. В такой ситуации — ей всего этаж осталось пройти, тут уже тяга на упрямстве. Давай же, девочка. Немножко осталось.        На дверной звонок она не нажала, а ударила. Может, её увидели, может, нет — но дверь отворилась свободно, даже не задев её по лицу, и Люси, слабая, едва живая, до растянутой вечности медленно подняла глаза, встречаясь с изумлённым взором пронзительного голубого цвета. Ясного, как весеннее утро.        — Спаси меня, — слетело с губ обескрыленным шёпотом, и Люси упала в его объятия.        «Территория» оповестила кратким интуитивным сигналом, что к пределам приблизилось нечто чужеродное, вражеское, губительное — странность, которой не должно быть. Поэтому Борис, отложив бумаги, сразу вышел в коридор и открыл дверь, готовясь увидеть, в принципе, всё, что угодно, открыто вести бой, если потребуется, однако…        Однако на пороге стояла девушка. С пепельно-бледным, искажённым болью и попыткой её сдержать лицом, обострившимися чертами и плотно сжатыми белыми губами, но с лихорадочным румянцем на скулах и под глазами, пылавшим слишком неестественно даже для высокой температуры; спутанные сине-розовые локоны падали на плечи, и девушка едва держалась на ногах. Эти же ноги сразу её подвели, и Борис, в краткое мгновение узнав и приблизительно предполагая мотивы, поймал её, не позволив упасть. Метаморф повисла на нём, как тряпичная кукла. Она вся горела; Борис касался её через куртку, а лбом она прислонилась к его рубашке, но даже так ощущался дикий жар, сковавший измученное тело. Девушка чуть ли не плавилась.        — Люси? Что ты?.. — начал было Борис, но тут же обрубил себя. Ей явно не до разговоров; размытый и расфокусированный взгляд золотистых очей с трудом нашарил в тумане его лицо, Люси запрокинула голову. Слабая рука приподнялась, точно сопротивляясь огромному давлению, и пальцы провели по нижней скуле Бориса, едва притрагиваясь. В кратчайшие секунды нужно было решать, что делать — он видел её состояние.        Люси умирала.        — Мэлор, — едва выдохнула она, закрывая глаза. Шёпот выходил со свистом, трескуче, как костёр. — На спине.        На ней метка. «Печать смерти». Борис представлял, что пришлось бы делать, если бы Мэлор оказался предателем, но на практике останавливать его странность не приходилось — а единственный известный способ был жестоким. Однако тут не выбирать; силы девушки были на исходе, она повалилась назад; Борис бережно перехватил её, странностью захлопывая дверь. Люси не металась на его руках, только свернулась, прижалась к нему так, как позволяли остатки энергии. Мужчина пронёс её в комнату; драгоценные мгновения утекали в пустоту, и он спешил, но торопливость здесь обернулась бы врагом страшнее, чем чужая странность.        Люси умирала. Она пришла к нему.        — Не бойся, — проговорил Борис. Голос его звучал ровно, но не скрывал подскочившее, пронизывающее напряжение. — Я здесь. С тобой.        — Не страшно, — прошептала в ответ девушка, выдавая по слогам. Под опущенными веками метались зрачки. Ресницы подрагивали. Ощущение было, словно Борис держал на руках сгусток мёртвого пламени, а не человека.        Все ругательства, которые можно было бы бросить сейчас на счёт судьбы, из головы вылетели. Борис сконцентрировался не на мгновенно обуявшей его тревоге, а на действиях, которые необходимо было совершить. Он хотел, чтобы Люси жила. Это ему было нужно. И он не отдаст её жизнь никому, в том числе самой Смерти, если та существует; ни за что. Все эти думы проносились мимо призрачными тенями; Борис не расстелил кровать, просто уложив Люси на неё, «Территория», предвещая приказ, ловко сняла с девушки куртку и обувь. На спине?        Люси тяжело и рвано дышала, быстрые вдохи-выдохи поскрипывали в рёбрах. Она не вспотела и была сухой и хрупкой, как старая бумага; жар съедал все силы, становясь всё невыносимее. Разум, видимо, поплыл первым, но Люси упрямо держалась за жизнь, отказываясь признавать её отдаление, и это решительное желание выдержать — наверно, оно встало на первое место среди того, что могло Бориса в этой девушке покорить. Даже сейчас, не двигаясь от измождения, едва дыша и не осознавая реальность вокруг, Люси сражалась за себя — так же, как всегда сражалась за других.        — Потерпи, — сказал Борис, склоняясь над ней. — Будет больно.        Девушка попыталась сфокусироваться на его лице, но не смогла и только слегка шевельнула губами, полуоткрытыми, чтобы легче было дышать. Разметавшиеся по покрывалу сине-розовые пряди отсвечивали окну — лампы не включались. Мужчина аккуратно перевернул её на живот. Лопатки Люси были сведены, поясница — болезненно выгнута, и каждый вдох отдавался дрожью, судорогой пробегал по позвоночнику. Странность Мэлора можно подавить своей, но этого не хватит. Если Люси пришла сюда на последнем издыхании — значит, для Мэла она должна умереть.        «Живи», — шепнул Борис ей, вряд ли вслух, и принялся за дело.        Странностью тут же перенесло с тумбочки тонкий нож с серебристой рукоятью: оружие приходилось всегда держать при себе. Коротким и быстрым, но осторожным движением мужчина вспорол тонкую ткань водолазки; Люси слегка дёрнулась, когда к коже подступил свежий воздух, но учащённое её дыхание не сбилось. Она поёжилась опять, когда Борис коснулся спины, провёл пальцами по позвонкам. Вдоль тела расползался тёмно-синий узор, наливавшийся чернотой, словно ветви дерева, вживлённые в кожу. Внутри, не снаружи. Значит, будет проще. Полоска бюстгалтера с застёжкой; Люси что-то пробормотала, но Борис не расслышал; остановился выше, под седьмым шейным позвонком. Вот оно, ядро. Глубокая заноза — маленький чёрный ромб.        Ну, не крест. И то ладно.        Борис отогнал мешающее волнение.        — Дыши глубже, — произнёс он. — У меня нет анестетиков. Выдержишь.        Он не спрашивал, он утверждал, и Люси это поняла. Только напряглась ещё больше, стараясь не позволять шататься грудной клетке, подавить судороги хоть на какое-то время — достаточное, чтобы победить. И Борис склонился над печатью, прикоснувшись самым остриём лезвия.        Он не винил Люси за то, что она закричала; крик был поглощён подушкой и звучал, как утробный вой. Обезболивающего Круценко действительно не хранил, а теперь пожалел, но пустым сожалениям тут не было места. Нож вошёл в податливую плоть, Люси — потрясающе — не дёрнулась, даже когда лезвие двинулось. По диагонали, ещё, ещё. Не слишком глубоко, так, чтобы вырезать это шило.        — Умница, — кажется, сказал он. В полутёмном бреду плыли очертания комнаты. — Потерпи немного. Почти всё.        Не терять сознание он не говорил — Люси и так понимала. Пока она хваталась за рассудок и не давала себе погрязнуть в беспамятстве, Борис прикладывал все накопленные усилия. Странность схлестнулась со странностью; каждый миллиметр безвоздушного пространства отзывался новой болью для Люси, но главное — сейчас одержать верх. «Печать смерти» слабее «Территории». Жизнь любимой девушки Борис ей не проиграет.        Может быть, он чертыхнулся, может быть, промолчал; давление возрастало, гул в голове наполнился помехами — а потом всё пропало. Резко и оглушительно, взорвавшись пуховой тишиной, в которой оставалось только рваное дыхание постанывавшей Люси и липкий звук, с которым Борис убрал из её тела лезвие, тут же подхватывая вырезанный фрагмент, целиком чёрный. Откинул нож, подцепил из воздуха аптечку, наскоро обрабатывая рану — она не была глубокой, но дело крылось не в глубине или размере, а в том, что в том небольшом ромбе крылась небывалая пытка. Люси дрожала. Кажется, она плакала, но беззвучно и слабо, с облегчением; Борис не стал заматывать рану бинтом. Если странность Люси восстановится в ближайшее время, оторванный кусок плоти воссоздастся. Люси не обладала мгновенной регенерацией, как Роан, но тоже могла самовосстанавливаться. Только медленнее.        Кажется, Бориса самого потряхивало. Однако когда он взглянул на свои руки, дрожи не нашёл.        Люси лежала на покрывале. Часто, но свободно дышавшая, слабая до крайности, но живая. Тёплая. И выдержавшая весь процесс. Борис, до этого сидевший на кровати рядом, на коленях, поднялся, чувствуя странное головокружение. Да и выдохнул уже с облегчением. Всё было в порядке.        — Ты справилась, — ласково произнёс он, касаясь красочных волос — не легко, так, чтобы она ощутила. Люси что-то попыталась сказать, но язык её явно не слушался. Она только чуть повернула голову, морщась от боли в спине; под кожей таяли чернила, лишившись своего источника, и жизнь была вне опасности. Борис, поглаживая девушку по голове, продолжил: — Отоспись.        — Не… уходи…        — Я не уйду.        Люси в истерзанной неге молчаливым согласием прикрыла глаза.