2 / 6. Тридцать серебряников
20 августа 2022 г., 20:33
— 20 марта 2018
Он положил ладонь на плечо Михаила, заставив того оглянуться настороженно — приближение не почувствовалось. — Позволь мне с ним поговорить, — с беспечной улыбкой произнёс Роан. В зрачках дипломата отразился стройный юноша в джинсах и худи, светловолосый и в принципе казавшийся бы самым обычным — если бы не излучаемый им ровный, мягкий, ласковый свет. Бессмертие, принявшее облик человеческий, говорившее мелодичным мужским голосом и двигавшееся изящно и грациозно, само по себе оправдывало любые поступки; не было смысла ни сопротивляться, ни отказываться. К тому же, Роан не так часто вмешивался в подобные дела, и его участие могло в корне что-то изменить — обычно в лучшую сторону. — Ладно, — отозвался Михаил. Отодвинулся. Роан благодарно кивнул, проходя мимо него. Двигался он бесшумно, как кошка, и от него — по выражению Йорека — ничем не пахло, а потому его присутствие обнаруживали лишь тогда, когда Роан того хотел. Как, например, сейчас. Но скрываться не было нужды: он так или иначе стремился сюда попасть. На кухне дома Цветаевых было светло. Из широких окон свободно падали дневные лучи, бесформенные и неприхотливые, белёсые, отчего поверхности сверкали серебристо, а человек, привязанный к батарее, казался полуседым. На его всколоченных золотистых волосах оседала пыль. Йорек, устроившийся на подоконнике рядом, заметил Роана, коротко ему кивнул и, поднявшись, через стену покинул комнату, оставляя ученика и учителя наедине. Глаза у Ливрея были завязаны, и бессмертный опустил эту повязку, позволяя чёрным от разрывавших эмоций глазам найти его и устремиться гневно. — Отступи, — спокойно попросил Роан. — Мне нужно поговорить с Ливом, а не с тобой. Постепенно, нехотя темнота сменилась собственным ужасом. Ливрей знал, что творил, но его воля была подчинена и до корней пропитана ядом чужого вмешательства. Эх. Не любил Роан, когда людям мешали самостоятельно выбирать, это всё же против законов общества шло; Роан принялся снимать верёвки, а Ливрей всё сжимался — не внешне, а внутренне — и словно становился меньше. Роан видел перед собой не парня с долгим опытом, а мальчишку. Паренька, каким его впервые видел, запуганного и потерянного. И вырваться не пытался, и сбежать. Понимал, что не может — не только потому что Роан его бы остановил, а потому что за ним пришёл именно Роан. — Как ты думаешь, почему я забрал тебя из театра? — спросил бессмертный, отходя и присаживаясь на расчищенный стол. Он пустовал: столовые приборы были убраны, скатерть свёрнута. Ливрей не сводил с наставника глаз, но с головы до ног его пробивало на трепет. Не благоговейный, а наполненный смятением. Это было так давно — и в то же время недавно. Сроки Роан не считал, он не полагался на календари и часы. Однако для остальных, видимо, немало значили подробности. Прошло четырнадцать лет с момента, как бессмертный показался в старом театре, актёры которого едва выцарапывали скудную зарплату, а директор уже давно спился; среди труппы затесался мальчонка, неприкаянный, внебрачный и никому не нужный, но с симпатичной способностью — костюмы в его присутствии оживали и двигались по его воле. Декорации шевелились, и эти фокусы, показываемые зрителям, были единственным источником заработка. Роан забрал мальчика, а там уже Ливрей стал его учеником. Четырнадцать лет прошло. Много. — Говори, не бойся, — улыбнулся бессмертный. Его улыбки были разными, но одна сияла на лице неизменно — спокойная, ровная, для всех одинаковая, это самое воплощение света, что всем раскрывает объятия и позволяет в себе греться. — Я был талантлив, — пробормотал Ливрей слабо. — Если есть в человеческих характеристиках талантливость, то я бы не опирался на неё, — склонил голову Роан. Длинные спереди пряди не дотягивались до плеч. — И ты ведь помнишь, что я говорил каждому из вас: вы особенные. Вне зависимости от того, чем и как выделяетесь. Разве стал бы я полагаться на талант? — Нет. — Парнишка метался. Сжимал руками край кофты. — Я… — Почему же тогда я тебя забрал? — Я был странным… — Странных в мире много. Тех, кого можно взять под опеку, тоже. Рассыпанное по полу стекло убрали. Кухня выглядела чисто, но пусто, и теней в ней было больше, чем света — они все словно исходили из одного места, от объятого отчаянием парнишки на полу. Он целиком развернулся к Роану, глядя снизу вверх, лихорадочный блеск глаз не предвещал ничего хорошего — и ничего плохого. — Я не знаю! — воскликнул Ливрей. — Не знаю! Роан смотрел на него с бесконечным терпением. Лив повторил ещё несколько раз, с каждым его голос становился всё тише. — Пожалел меня… Я понравился… Я был лучше них!.. — Это не так. — Бессмертный слушал, не прерывая, и заговорил лишь, когда затихли последние слова. — Вспоминай ещё глубже, дитя. Я когда-либо говорил, что одни люди выше других? Что одни души ценнее других? Что спасение себя человек ставит превыше всего или что он не может себя превыше всего ставить? Что же я говорил вам, юным птицам, о выборе, дитя моё? С каждой его фразой — неторопливой, мягкой и стальной под покровом — Ливрей вздрагивал. Роан мог говорить другое. Он мог сказать, что на самом деле гордится Каспером и Люси, самостоятельно не подпустившим или преодолевшим воздействие. Что Ливрей для него отныне чужой. Что он разочарован. Но Роан молчал, потому что хотя первое было правдой, второе и третье — нет. Даже сейчас бессмертный смотрел на предателя перед собой, но видел лишь ребёнка. Слабого, слишком слабого, чтобы к чему-то стремиться, беспомощного. Если бы Роан был жёстче, он бы назвал его никчёмным, но Роан всё ещё любил его. Любил его, как и всех людей, как и всех своих воспитанников, как прощал им любое к себе отношение и любой их проступок. — Мы должны выбирать сами, — бледными губами проговорил Ливрей. — Разве не в том человеческий путь? — продолжил Роан. Его пёстрые глаза, каре-зелёные, глядели с нежной печалью, и это разбивало сердце больнее любых оскорблений или иных слов, потому что бессмертный никого не обвинял. Он видел и понимал правду, но не воздвигал ответственность. Только смотрел, и его сожаление ранило острее клинков. — И человеческая свобода — в поступках, что мы совершаем, в решениях и в мыслях, в сердцах, и слезах, и улыбках. Кому же отдал ты свою улыбку, дитя? Кому позволил сковать свою решимость? Сила не в способности защищаться кроется, а умении эту защиту вовремя ослаблять и поднимать. Не против людей и не против себя. Дитя моё, мне жаль, что я не смог показать тебе этого раньше. — Нет, нет… — К глазам Ливрея подступили слёзы. Горячие, они обжигали изнутри, в пепел стирая остаточную храбрость, с которой он мог принимать случившееся. Плечи вздрогнули. Губы тряслись. — Я не хотел… Роан не ответил, но выражение его, его грустная улыбка говорили сами: если бы действительно Ливрей считал иначе, он бы не сломался. Если бы он не позволял туманить себе рассудок обещаниями пустыми. Если бы не стремился так быть лучше и выше, закрывая глаза на то, что не получалось у него, что не в то он ввязывался, к чему был способен. Роан не винил своего воспитанника, но его светлый ореол колол совесть, дробил в пыль остаточную гордыню, и Ливрей переживал сильнее, чем когда-либо мог. Он хотел стать выше. Взобраться на самый Олимп, столкнуть с пьедестала богов — поздно Ливрей понял, что богов нет, что каждый человек сам себе божество. — Простите меня… Роан склонил голову набок. Полуприкрытые глаза его смотрели так же мягко и вечно, и он не был похож на человека — он смотрел на Ливрея, видел ребёнка, которого не уберёг, который сам не дал себя уберечь, и знал, к чему всё приведёт и чем закончится. Множество раз заканчивалось. Неисчислимые судьбы человеческие, как же часто вы повторяетесь в своих ошибках!.. — Уходи. — Тон его звучал всё так же, словно не было страшного и злого в предательстве, словно всё было нормально и естественно. Роан не отвергал своё дитя. Не отказывался от него и не отталкивал. Но он говорил уйти. Бессмертный произнёс: — Твои тридцать серебряников ещё сыграют свою роль, однажды все на сцену выходят. Будь готов к моменту, в который будешь платить за выбор, совершённый тобой — ведь сначала никто не пытался выбирать за тебя. Уходи, дитя моё. Иди с миром. Ливрей выл и кусал пальцы, и ужас пробирал его до глубины души — потому что простыми словами и простым смыслом Роан уже показал ему, что значили все его грехи, что самая глобальная его ошибка была не в том, что он предал своего наставника и всю организацию, взрастившую его и подарившую шанс на лучшую жизнь — нет. Его ошибка была совсем, совсем в другом. Но раскаяние уже не трогало сердце, потому что, видимо, и оно унеслось вместе с влиянием вируса. Бессмертное существо смотрело на пропавшего человека, и взор его был печален и мудр — ибо сколько бы ни повторял мир свои слова, мало кто их воспринимал, а потому и мало кто в них верил. Люди так легко забывают про себя же самих. Так легко сражаются за серебро, продавая незримое золото. Человечество никогда не изменится. Но даже в своих грехах оно безудержно, безумно, неиссякаемо прекрасно.*
— 21 марта 2018
Напротив зашторенного окна располагался шкаф-купе с зеркалом на одной двери. Бледный, успешно притушенный свет отражался в нём, и потому в помещении всё было неплохо видно, одновременно с этим окрашено в разные оттенки сумеречного. Прислонившись к зеркалу, выпрямив одну ногу и в колене согнув вторую, сидел человек. Свет ложился и с экрана планшета, с которым он работал; знакомые черты, не грубые, но точные, спокойное выражение глаз и бровей, чуть взъерошенные чёрные волосы, зачёсанные набок, но потерявшие обыкновенную гладкость. Домашние брюки и клетчатая свободная рубашка с расстёгнутым верхом. Как будто совсем другая личность, не та, что обычно проявляется. «Я люблю тебя», — подумала Люси отстранённо, не разомкнув губ, и только тогда на неё нахлынуло осознание. Память услужливо предоставила всё, что произошло за последний… отрывок времени, сколько минут или часов прошло? Она точно помнила, что дошла. Что Борис нёс её на руках до кровати. Она ведь и сейчас в это кровати лежала — но разобранной, на чистом постельном белье, укрытая одеялом по самые плечи, с заботливо подоткнутыми краями. Резанула боль ниже шеи, там, где был мастерски вырезан небольшой фрагмент; движения несколько стеснялись этой болью, но не ограничивались полностью. Однако ещё факт: тёмная ткань, очевидно обозначавшая бывшую водолазку Люси, покоилась на тумбочке рядом с кроватью, где сама девушка лежала на половине ближе к шкафу. Так. Ладно. Должно быть, нужно было оглядеться нормально, но Люси подумала об этом растерянно. Всё внимание было приковано к человеку, сидевшему напротив. Близко. И в обыкновенной одежде. И явно ждавшему. Волнение приходило с запозданием, как и прочие эмоции, и звучало эхом, а не полноценным голосом; притупленные ощущения пока что берегли Люси от крайнего замешательства, чему она была только рада. Почувствовав на себе взгляд, Борис поднял лицо. Краем глаза Люси заметила в отражении себя и его затылок. Она действительно была закутана в одеяло, высовывался краешек оголённого плеча и темнели кудри, не потерявшие чудесного глубокого оттенка. Говорить никто ничего не торопился. Люси облизнула губы, пересохшие. Двигаться не хотелось: так лежалось вполне себе хорошо. Слабость, навалившаяся на неё, душила всякое стремление активно шевелиться. Борис вглядывался в её лицо, затем тихо выдохнул. — Нормально себя чувствуешь? — спросил он. В небольшом пространстве спальни его голос отразился от зеркала, но прозвучал естественно и просто. — А… да. Кажется, да. — Люси прислушалась к собственному телу. Она не Роан, зарастает на ней не так быстро, но процесс уже пошёл. Скоро поправится. Чистосердечно она призналась: — Побаливает. — Я вырезал печать. — И что теперь? — Твоя жизнь вне опасности. — Борис чуть прищурился, пристально, внимательно. — Можно было просто перекрыть странность Мэлора моей, но он бы это понял. Так что я вырезал. И для Мэлора ты теперь мертва. Люси поёжилась. Внезапно пришедшая в голову мысль сорвалась с языка: — И для остальных? — Если он кому-то скажет. Полагаю, из «ближнего круга» никто не в курсе. Они считают, что ты просто пропала. — Какой… день? — Двадцать первое. Ты проспала полдня. Люси глубоко вдохнула и медленно выдохнула. По крайней мере, она жива. Это главное. Накатившее смущение непререкаемо напомнило: а ещё она в постели Бориса. Вздрогнув, Люси обогнула взглядом комнату, и мужчина, точно поняв её, поднялся на ноги. — Твоя одежда прорезана, — сказал он. Мотнул головой в сторону того же шкафа. — Можешь взять что-нибудь моё. Ванная слева. — Ага. — На лучший ответ Люси не хватило. Она помялась и окликнула его, уже когда он подошёл к дверям из спальни. — Борис! — Тот оглянулся вопросительно, и девушка, стараясь сильно не стесняться, поинтересовалась: — А вы тут долго сидели? — Как встал, — отозвался мужчина. Склонил голову набок в лёгкой задумчивости и добавил: — Ты называла меня на «ты», когда пришла. Я не против такого обращения. Его губ коснулась краткая улыбка, и он вышел. Люси, отчаянно чувствуя подступивший к щекам жар, уткнулась лицом в подушку. Спальня создавала впечатление смешанное. Здесь было опрятно и чисто, просторно и свежо; все вещи покоились на своих местах, начиная от одежды в шкафу и заканчивая цифровыми часами на тумбочке. И в то же время ощущалась пустота — комната не была похожа на ту, в которой кто-то жил. Скорее уж на номер в отеле или обитель, где можно только ночь провести. Не жилая. Несмотря на аккуратность и приятный вид, здесь было неуютно. По сравнению с домом Оли Цветаевой или Роана тут было даже как-то одиноко. Люси спала в джинсах. Выбравшись из-под одеяла и повертевшись перед зеркалом, она с громадным облегчением обнаружила, что кожа её имела обыкновенный и здоровый оттенок; позвоночник не выпирал, шрамов не осталось — только послеоперационный пластырь. Двигать руками она могла, но широко размахивать или потягиваться — нет. Саднило и щипало. Так или иначе, но она могла посетить долгожданный душ, так что Люси открыла шкаф, наобум выбрала какую-то рубашку, глаженую и светлую, из приятной ткани, и тихонько выглянула из спальни. Здесь была прихожая, довольно широкая. И слева — да, дверь в ванную. «Никогда не думала, что просто помыться — это уже так классно», — думала девушка позже. Тряхнула головой; вымытые волосы волнами упали на плечи. Рубашка оказалась большой. Вообще-то Люси могла изменить параметры тела, чтобы на ней любая одежда сидела удобно, но сейчас это значило бы принять мужскую форму, да и — если честно — кутаться в эту рубашку ей нравилось. Она приятно пахла. И принадлежала Борису. И ещё тысяча романтических доводов, за которые Люси сама была готова себя похлопать по щекам, но сдержалась и с как можно больше спокойным видом покинула ванную, на ходу закатывая рукава и застёгивая верхние пуговицы, чтоб не сильно сверкать ключицами. Борис был на кухне. Небольшая, тоже удобно, но безлико устроенная, и стол с двумя стульями, шкафчики полупустые. Всё, что необходимо для жизни, но как-то уныло. Люси среди этих светлых чертогов казалась яркой каплей гуаши. Она повертела головой, обнаружила мужчину у плиты, с чайником, и робко приблизилась, опустив руки и переплетя пальцы. Обычно реагировавшая на всё бойко и весело, сейчас она терялась и не знала, как себя вести. Неловко. Борис не винил её ни в чём, конечно, но всё равно неловко. Окружение чужое, он ещё тут — в таком виде, в каком они ещё не пересекались, и вообще её от смерти спас. Мужчина явно заметил, что Люси нервничала, но вряд ли понял, из-за чего именно. — Садись, — предложил он. Стул у стола негромко отодвинулся, приглашая. Ха, она и забыла о странности. Устроилась, не расцепляя рук. Борис смерил её спокойным взглядом и способностью включил чайник. В воздухе повис тихий шорох. — Полдня… — Люси вздохнула, старательно себя успокаивая и отыскивая слова для темы, которая её тревожила едва ли меньше нынешнего окружения. — И вы никому не сказали?.. Ты. Борис хмыкнул, когда она поправилась. — Я так думаю, ты всё-таки не предатель, — произнёс он. В голове зазвенело, а лицу стало жарко. — Нет! — воскликнула она, тут же обрываясь на высокой ноте. Покачала головой. — Я же говорила, что не сбегу. Здесь остаются все, кто мне дорог. Мне в Лектории нечего делать. — Логично. Но, вернувшись, ты ничего не объяснила. И как предлагаешь додумывать? Укор вышел мягким, почти что ласковым. Люси отвела глаза, но ответила честно: — Это было условие. То, что я молчу. Взамен мне пообещали не трогать пташек… — И ты поверила? — На них напали? — девушка так и подскочила, и Борис махнул ладонью. — Нет, не беспокойся. Однако ты вовремя предупредила Михаила. Он забрал Пашку. На Катю напал Ливрей, но Йорек успел вовремя, все целы. — Мужчина, пройдя, сел за стол, и теперь взгляды пересеклись. Смотрел не настороженно, но глубоко. — Ты всё-таки предупредила. Люси неловко повела плечом, поморщившись от кольнувшей боли в спине. Чайник выключился, оторвался от подставки и принялся летать над кружками, заполняя их кипятком. Интересное применение странности в быту, раньше Люси такого не наблюдала. Человек напротив всё равно привлекал больше внимания, так что девушка, окончательно собираясь с мыслями, ответила: — Не могла не сказать. Я ведь на стороне NOTE. На ва… твоей стороне. Девять лет называть человека так, а затем изменить на другое обращение — непривычно. Вся ситуация не вписывалась в обыкновенный ход вещей, и Люси, несколько растерянная, безмолвно решила хотя бы вести себя естественно. Как обычно. Хотя вчерашний случай всё кардинально менял. — Леонид жив. — Слова Бориса разнеслись вспышкой молнии. Кратко и неотвратимо. — Он представился как Мастер, первый лидер Лектория. И… — Люси поёжилась. — Его речи… Вспомнилось всё. Вкрадчивый глубокий тон, жестокие и ранящие фразы, нарочито давившие на все больные точки, уверенность в себе и своей победе, когда всё висело на волоске — Люси не хотела, чтобы её ломали. Сейчас же холод пронёсся, растекаясь ядом под кожей, страшнее печати — не потому что не убивал, а потому что вынуждал с собой жить. Борис наблюдал за изменением лица, а затем вдруг протянул ладонь, коснулся щеки близ уха. Кончики пальцев прохладные и жестковатые, но провёл ими до странного нежно. Точно под гипнозом, Люси заглянула ему в глаза. — Он всегда умел влиять на настроение, — проговорил Борис медленно. — Главное, что ты его давление преодолела. — Почему ты меня утешаешь? — спросила Люси бездумно. — Хм, а почему тебя это смущает? — Уголок его рта весело дёрнулся. — Ты покраснела. — Это всё от чая. — Мы его ещё не пьём. — Я заранее. Кружку она свою получила. Горячую; приятно было греть об неё ладони, а пить Люси не торопилась, хотя проснувшийся с прочими ощущениями голод неприятно жёг изнутри. Всё было легче выносить, чем пожирающее пламя «Печати смерти» — физически. Душу же бередило другое понимание. — То есть ты никому ничего не сказал? — Ждал, пока ты проснёшься. Лучше обсудим сразу. Борис отхлебнул, поверх кромки кружки глядя на собеседницу. Девушка покачала головой сама себе и продолжила: — Они считают, что я пропала, и ищут? — Да. Мэлор заявил, что ты сбежала через окно, а он понятия не имеет, где ты. — Мэл — предатель. — Дёрнулась бровь, Люси с резко укрывшим унынием проронила: — Но он может сказать то же самое обо мне, верно? — Из вас двоих я предпочтительно верю тебе, — хмыкнул Борис. — Почему? Потому что я ученица Роана? Или сестра Каспера? — Потому что ты — это ты. Перестань волноваться по этому поводу, я верю тебе. И в твою непричастность. Кстати, предвещая вопрос, Каспер места себе не находит. Каспер. Братец. Люси действительно жестоко поступала по отношению к нему; нельзя было и его втягивать, так что она молчала о своей сделке, а в итоге человек, ей самый близкий, наверняка не пойми что теперь о ней думает. Волнуется, изводит себя. Это в его стиле; Люси сожалела, что заставляла его проходить через столь тяжёлые обстоятельства, но, в конце концов, всё к лучшему. Пока они не знают, что Люси жива, она может попробовать что-то сделать. Если Мэлор считает, что она мертва, то и Мастеру (который Леонид) передаст. Ой, что начнётся?.. — Ливрея схватили, так? — Люси загнула один палец. — Мэлор понятен. Он… попытался убить меня, когда понял, что я предупредила о Пашке. Стейси, видимо, могла «подхватить» от Ливрея, но её уже нет. — Нужно найти остальных, пока есть возможность. Нужно. Обязательно нужно. Люси переживала бы, если б необходимо было справляться одной, но теперь любой её план будет разработан вместе с Борисом, они вдвоём будут решать, что делать. Они всегда различались по методам: Люси действовала изворотливо, запутанно и непредсказуемо, Борис создавал чётко работающие мобильные схемы, от которых уже разрастались ветви возможностей — теперь же объединят усилия. И Люси верила Борису. Поэтому она не сомневалась, что они справятся. Смертельная тревога сменилась лёгким волнением. Пора было действовать.***
— 21 марта 2018
Люси была жива, смотрела растерянно, но не испуганно, двигалась скованно, но по-прежнему естественно, и взгляд её, как и раньше, лучился. Взгляд у Люси был особенный; возможно, это стало первым, на что Борис обратил внимание. Открытый и бойкий, лукавый, с потаённой насмешкой не столько над людьми, сколько над всем миром в совокупности — доброй и весёлой насмешкой. Любознательность, там же — искристая мечтательность. Люси не была похожа на других, ни на нормальных, ни на странных, которых Борис повидал великое множество. Эта необычность его сперва и привлекла. Однако стоило сконцентрироваться на проблеме. Вопрос вставал ясно: как теперь использовать положение, чтобы получить максимальную выгоду. Отделение (во всяком случае, предатели) считает, что Люси мертва. Борис и сам переживал, но, кажется, девушка ощущала себя нормально, да и дискомфорт крылся только в ране. Странность Мэлора «Территории» и в подмётки не годилась. Важнее другое — могут возникнуть подозрения. Борис не работал в самом отделении постоянно, но сейчас проводил там все рабочие часы, и его долгое отсутствие не могло остаться незамеченным. Однако в одиночку выбирать последовательность действий Борис не старался; было бы несправедливо по отношению к Люси. Она, кстати, и в комнату последовала за ним. Огляделась, остановившись в дверном проёме, точно безмолвно спрашивая дозволение войти. В гостиной, тоже обставленной просто и безлико, она казалась единственным ярким элементом — смелым, красочным силуэтом среди скучных серых чертежей. Люси зажигала жизнью любое место, где появлялась, заставляла все цвета играть по-новому, точно сама трепетала в искрах; всё становилось привлекательнее, ярче, вдохновлялось самим образом этой девушки. Борис остановился, вполоборота глядя на неё, молчаливо любуясь. И всё же необычно было видеть её в его рубашке. Странное, правильное ощущение. Ей шло больше, чем Борис предполагал. И всё-таки сейчас — худшее время, чтобы открывать чувства. Как бы Борису ни хотелось, чтобы Люси знала, в нынешних обстоятельствах нужно было сперва разобраться с навалившимися делами, а потом уже рассказывать ей обо всём. — Присядь, — предложил Борис, кивнув в сторону дивана. Сам он сходил в кабинет и вернулся уже с папкой в руках. Люси, ожидавшая его покорно, сверкнула любопытством в золотистых глазах. Она сидела ровно: видимо, рана болела и мешала сгибаться-наклоняться. Борис не покидал квартиру на всякий случай, ни с кем не связывался, и обезболивающих у него всё ещё не было. Да и девушка терпела с мужественной невозмутимостью, как будто у неё не вырезан был кусок плоти, а обычный комариный укус чесался. Мужчина, подойдя и сев рядом, странностью придвинул кофейный столик и опустил на него папку. — Это составленные Михаилом заметки обо всех, кто работал и работает в отделении. — О! — Люси оживилась. Стеснение в ней проходило так же быстро, как остальные нехорошие эмоции; девушка приглядывалась к папке, перевела взор на Бориса — совсем близко. Мужчина сдержал смешок: забавно. Хотя они и раньше часто соприкасались — то она его за рукав дёргала, чтобы внимание обратил, то просто шаталась рядом — сейчас Люси мило терялась. С чего бы? В любом случае… — «Эпидемия» была обрублена на тебе. Дальше она не распространится. — И здорово. — Она чуть улыбнулась. — Ни тебя, ни пташек не затронуло. Каспер сам справился, а на Роана нельзя повлиять, он неуязвим. А так как ты защищён, Михаил — тоже. — Да. Ты молодец, что выдержала, благодаря тебе зараза не перекинулась на остальных. Он был честен, а вот Люси всё равно смутилась. Но кивнула, соглашаясь. — Сейчас мы будем составлять план? — полюбопытствовала она. — Вернее… что мы вообще должны делать? Ах, точно! Слушай. Когда меня ещё обучал Роан, он учил ещё и как распознавать влияние странностей. Не всем удавалось, но у меня получается. И на самом деле, — она качнула головой, — я пошла в Лекторий, потому что хотела увидеть Леонида. Если знаешь источник, легче определить направление ручьёв. Я могу найти остальных, кто привязан «Эпидемией». Это уже было отличной новостью. В чутье Люси Борис не сомневался ни капли: она всегда умудрялась правильно располагать средствами, и данные, которые она доставала вместе с Йореком из самых опасных углов города, не раз выручали. Без интуиции и чувствительности тут не провернёшь. Тогда как все считали Люси погибшей или бесследно исчезнувшей, ей следовало затаиться, и отпускать её куда-либо нельзя. Люси явно это понимала; мысль металась в зрачках, прокручивались сотни вариантов, и Борис вздохнул: — Сперва нужно оповестить «ближний круг». — Но тебя заподозрят, если ты не придёшь в отделение! — Я туда приду, — усмехнулся Борис. Идея пока что казалась безумной. Люси прищурилась, но внезапно просияла; губки её изогнулись в коварной улыбке. — И прямо там, — протянула она, — посмотреть, кто с кем сильнее связан… — Именно. Прокручивая в голове перспективу, Борис не мог не признать: вот это уже точно опасно. Однако же шанс хороший. Им ничто не помешает, если они не позволят. Люси замешкалась, точно что-то недоговаривая, и на вопросительный взгляд вымученно проговорила: — У меня только одна просьба. — Она закусила губу, не глядя в лицо мужчине, и продолжила робко: — Разденься. Пожалуйста…*
Каспер умело контролировал свои эмоции, не давая себе поблажек. Он мог расслабляться, находясь в обществе сестры или Роана, но в остальное время держал себя в руках и не показывал раздражения, волнения или печали при других. Бывали, правда, времена, когда не получалось достойно закрывать всё в сердце. Тревога вырывалась сама, окрашивая его в тёмные тона; такое случалось, когда Роан ушёл в Лекторий, или ещё раньше, в период, который трудно вспоминать без сожаления, но вообще-то такое бывало редко. Достаточно редко, чтобы он забывал, как надо вести себя. Каково это — замыкаться и молчать. Однако теперь Кас не мог поступать иначе. Она просто исчезла. Сбежала, растворившись в инеевом мерцании. Замёл юный снег её следы, расплылось дыхание призрачно. Никто не знал, куда она пропала, а поиски не дали результата. Её не было нигде на территории NOTE. Борис на сообщения не отвечал, трубку не брал; Оля сказала, что к ней никто не приходил; Роан покачал головой. Люси просто пропала, как сквозь землю провалилась — и самым большим страхом Каспера являлось даже не то, что она перешла бы на сторону Лектория. Да, это отразилось бы на всём, это порвало бы в клочья доверие Каспера, но даже так — она была его сестрой. Хрупкой, хоть и внешне такой сильной, девочкой, которую он любил. Единственный во всём мире человек, которого он считал своей семьёй. И ладно, чёрт с этими противоречиями, предательством, побегами — лишь бы она была цела. Лишь бы жила. Какой бы путь она ни выбрала, о небо, только оставайся жива… Да уж. Люси редко давала повод так о себе беспокоиться. Вернее, регулярно она трепала Каспера нервы, вихляя среди потрясающих проблем, из которых не выбрался бы кто-либо иной, но которые ловко перескакивала девчонка-метаморф — но Кас верил в неё, а потому верно ждал, что она вернётся невредимой. Так и происходило. Он научился терпеть, пока она не возвращалась. Но теперь от её присутствия остались следы на памяти и сердце, и не было ясно, ни где она, ни что с ней, ни почему она сбежала, если сама же не покидала ранее пределы кабинета. Каспер не понимал свою сестру, но безумно боялся за неё. Боялся её потерять. Ему стоило говорить ей это чаще. «Не пропадай». Или «береги себя». Или хотя бы «я знаю, что ты умница, но всё равно за тебя переживаю». Брат из него ужасный. Каспер вообще обладал удивительным даром лажать в отношениях с людьми. Обыскав всю территорию организации в Авельске, он сестру не отыскал. Дома от неё не было ни весточки, она и не приходила — всё лежало на своих местах, нетронутое. Конечно, Люси, давний мастер маскировки, могла пройти так, чтобы ничего не задеть, но с Каспером ей не было нужды скрываться. Что бы они ни пыталась сделать, Кас обязательно бы её выслушал, все доводы и идеи. Они могли бы обсудить всё нормально, она же всегда ему доверяла! По сравнению с тревогой за сестру боль от предательства Ливрея казалась мизерной. Разумеется, это Каспера задело, он же вырос с этим златовласым, бестолковым, но душевным пареньком, он даже называл его другом. Но он хотя бы жив. Роан отпустил его, и Ливрей сбежал, должно быть, он уже в Лектории. Бессмертного Каспер не расспрашивал, не находил в себе ни сил, ни желания. Он как никто понимал, что Роан умел говорить с людьми правильно, и если Роан решил что-то до Ливрея донести — значит, уже донёс. Только вернувшись из дома Оли, бессмертный приник к Касперу и долго не разжимал объятий; Кас гладил его по волосам и спине, ни о чём не расспрашивая. Люси сбежала. «Что же ты творишь, дурашка? — думал Каспер, в который раз за пролетевший день возвращаясь в отделение. — Почему мне ничего не сказала?» В отделении собрались все, тщетно делая вид, что заняты работой — на самом деле они ловили каждое упоминание беглянки и, видимо, составляли собственные теории. Как будто им заняться было нечем; Каспер подавил раздражение, понимая, что это всего лишь прихоти дурного настроения и последствия бессонной ночи. Прислушавшись ко второй своей версии, ещё прочёсывавшей улицы, он с сожалением признал: Люси так не отыскать. Если она захочет спрятаться, она спрячется. Маскировка её крылась не только в изменении внешности, а и в том, что использование странности меняло её безвозвратно. Если в этот момент она непосредственно не перестраивала своё тело, её странность невозможно было засечь. Не до конца странная, не до конца нормальная — Люси была идеальным шпионом. Словить её ещё никому не удавалось. Роана в холле не было, зато на Каспера сразу обратились взгляды остальных. Йорек тут же приблизился; ему одному было позволено, потому что он не спрашивал разрешения. Да и, вообще-то, он тоже любил Люси, так, как можно привязаться к наставнице или сводной сестре. Йорек тоже волновался, выказывая это скрытно: он не прятался специально, но машинально умело маскировался. — Ничего? — быстро спросил он. Каспер мотнул головой. Он остановился в холле, не поднимаясь в кабинет. Всё равно делать там нечего — если бы что-то обнаружилось, сейчас бы сказали. Каспера никогда не волновали людские взгляды, иначе он был бы стократ осторожнее, но это не означало, что он ничего не видел; наоборот, прекрасно Кас ощущал, как пытались в нём прожечь дыры злые вражеские глаза. Он никогда не приносил отделению проблем, чего же на него сердиться? Сколько из этих людей ненавидит его по-настоящему? Хорошо, что пташки сюда больше не являются. — Что за столпотворение? — раздался из-за спины тон мрачного удивления. Каспер резко обернулся, тут же обнаруживая лидера. Он пришёл! Невозмутимый и как обычно отлитый чёрно-белой светотенью; голубые глаза обвели холл и людей, тут же зашептавшихся, попытавшихся придать себе более рабочий вид. Борис нахмурился. — Это ещё что? Рабочее время, — напомнил он отчётливо. Нехотя сотрудники стали расходиться. Йорек отступил; Каспер, не оглядываясь на парнишку, сделал шаг навстречу Круценко. — Ты не в курсе? — спросил он быстро. Лучше бы от него услышал, а не от посторонних, на кого вообще положиться нельзя. — Ты отправил с десять сообщений, ещё б я не был. — Борис махнул ладонью повелительно. — Пошли в кабинет. Йорек, с нами. Расскажете нормально, как это произошло. В общих чертах Каспер разъяснил, что приключилось за последние сутки. Как обнаружилась пропажа Люси, кого посылали её искать, какой периметр обошли. Борис внимал молча, Йорек тихо ступал поодаль. Они поднялись на второй этаж по широкой лестнице с низкими ступенями; Борис, повернувшись к Йореку, сказал собирать людей — он намерен всех выслушать. — С тобой она перед исчезновением не говорила? — спросил мужчина уже к Каспера. Тот печально покачал головой. — Ясно. Отставь уныние, сейчас ты ради неё должен храбриться. — Я так плохо выгляжу? — На тебе лица нет. Мне нужен твой ум, а не беспокойство. — Она моя сестра, — вздохнул Каспер, впрочем, не отрицая свою вину. Он совсем расклеился. Целый день переживаний расшатывал немало. — И, кроме того, ничего не объяснила. Как найду — потрясу за кудри. Борис хмыкнул. Коллеги быстро собрались в общем зале. Залом он звался лишь официально — по сути это был большой кабинет, да и людей не так много находилось в отделении. Каринов Михаил не явился, но его работа вообще не относилась к данному происшествию. Всё же Борис явно хотел видеть его рядом; поморщился. Он подавил зевок, встретившись взглядом с Каспером, и случайно провёл по голове, зарываясь пальцами в жёсткие чёрные волосы. Сердце ухнуло куда-то вниз — и в то же время воспарило. Будто спасая Каспера от придавившей его глухой безызвестности, Борис обратился к собранию. Он выслушал Мэлора — ещё раз, при всех; уточнил детали, где и что проверяли, а затем заговорил сам. — Вчера Ливрей, ваш руководитель, напал на нейтралов — Кет и Пашу Каринова. Так как не известно всё, Ливрей будет находиться под надзором до конца разбирательства. Проявите терпение. Единственное, что помешало теперь сотрудникам загалдеть возмущённо, было, должно быть, уважение к Борису — человеку сильному и несгибаемому, пресекавшему любое нарушение дисциплины на собраниях. Он позволял высказываться, но шуметь без толку — никогда. Каспер провёл ладонью по сухому горячему лбу. Хаос в сознании превратился во что-то ещё хуже, теперь он окончательно запутался. Оставалось понадеяться на лидера, чей силуэт в чёрном пиджаке вырисовывался перед всеми собравшимися — сложно не обращать внимания на него. Чужую волю он почти что подминает, заставляя себя слушать; потрясающе, конечно, если не учитывать, что сейчас он… Когда сотрудники штаба разошлись, Йорек подступил к Касперу, остановился, не коснувшись, и чуть прищурился. В кошачьих серых глазах — то, что Каспер знал и так, но что не следовало говорить вслух. По крайней мере, тут. — Ты сам как понял? — поинтересовался Борис устало, обращаясь к Йореку. Тот пожал плечами. — По запаху. Вы с ним пахнете по-разному. Следовало быть осторожнее: их легко могли подслушать. «Территория», обычно защищавшая своего обладателя от чужого лишнего внимания, теперь не могла прикрыть отделение, ведь Борис находился отсюда слишком далеко. Каспер всматривался в лицо своего официального руководителя и третьего члена Десятки, а тот в ответ кратко и озорно улыбнулся. — Ты же не думал, что всё так просто и прозрачно, — хмыкнул Борис — или, если быть точнее, тот, кто принял его облик. Каспер глядел на свою сестру в полном и глубоком замешательстве, и поймал за хвост только один отголосок. «Ну, по крайней мере, она жива».*
— Разденься. Пожалуйста… Надо отдать выдержке должное, Борис только брови поднял, обескураженный. Голос его прозвучал, тем не менее, с подавляемым смешком: — А ты шустрая. — Нет, ничего подобного! — запаниковала Люси, предательски краснея до самых ушей. Мигом представилось, как прозвучали её слова со стороны, и прибить себя захотелось неистово: точно, не так много людей в курсе подробностей её странности, а она даже не объяснила! Естественно, он не так поймёт! Однако Борис ждал, и девушка поспешно заговорила: — Ведь нужно присмотреться к сотрудникам, я так поняла? Мужчина кивнул. — Из отделения связаться сложнее, чем отсюда, здесь не вмешиваются чужие странности, — отозвался он, хмыкнул. — Всё, что нужно — находиться в двух местах одновременно. — И я могу принять твой облик! — согласилась Люси, чуть не подпрыгивая. Плечи их соприкоснулись, но сейчас её переполняла энергия, и остальному она постаралась не уделять столько внимания. — Просто… дело в том, что если нельзя палиться… Обычно я копирую внешность навскидку. Люди не приглядываются к деталям. Но если всё должно быть совершенно — мне нужны точные параметры… Она смутилась, отвела глаза. Борис поднялся, чуть отступил от дивана с многозначительным «хм-м-м». — И скольких ты уже раздевала? — спросил он с подозрительным безразличием. — Эй, только когда необходимо! — Люси вскинула лицо. — Перед операциями и не полностью… Замолчала. Борис невозмутимо расстёгивал свободную клетчатую рубашку, и движения его не были скованы или как-то замедлены. Полная непробиваемая естественность. Люси действительно доводилось просить людей раздеваться. Достаточно было верха, она сильно не настаивала; если на ширину плеч обычно смотрят все, то с шириной бедёр можно и немного не угадать, мало кто обратит внимание. Злорадствовала и шутила Люси редко, и подобное её не смущало — в конце концов, это ради дела, да и человеческие тела интересовали её исключительно как трафареты. Никаких внутренних преград. Хотя она же и так знала, что с Борисом всё получается иначе. Сейчас-то что удивляться? И всё равно глаз отвести не могла, пока он расстёгивал рубашку. Ткань мягко опустилась складками на стеклянный кофейный столик; в серебристом дневном свете очертания словно подкрашивались тенью, становясь отчётливее; Борис уже взялся за ремень брюк, когда Люси опомнилась и замахала руками: — Всё, всё, достаточно! Этого хватит! Резко создалось ощущение, что ситуация Бориса забавляет. Люси тем же похвастаться не могла; она медленно выдохнула, успокаивая расшалившиеся впечатления, и заставила себя смотреть внимательно и непринуждённо. В конце концов, это ради дела. Ей нужно сосредоточиться, потом то же самое на себе повторять, те же изгибы и штрихи. Под костюмом со строгим силуэтом не было видно фигуры, теперь удавалось увидеть целиком. Крепкий торс; широкие плечи и грудь, но талия — крепче и уже, с явным прессом, мускулистые руки. Несмотря на это, Борис не казался мощным или могучим; наоборот, он напоминал большую хищную кошку — только у кошек можно видеть подобную свободу и грацию движений, сочетающуюся с недюжей силой и неукротимой энергией. Верно, он был довольно гибким, это замечалось во время операций или активных действий, когда нужно было много двигаться. Люси, привычно набрасывая для себя мысленный эскиз, задержалась глазами на груди мужчины, невольно напряглась. Взгляд действительно притягивался. Люси и раньше видела шрамы, конечно; тот же Йорек был покрыт ими, словно узором. Но этот отличался. На груди Бориса был странный, ветвистый след, не бугристый, ровный, как рисунок. Словно от удара молнией, но шире и один, не разраставшийся дальше по коже. Нож, покрытый током. Почему-то стало больно и холодно. — Пугает? — спросил Борис негромко. — Нет, — легко отозвалась Люси, отрывая взгляд от шрама. На левом плече — ещё один; короткий рубец, тонкий и едва заметный. — Он… болит? — Уже нет. Много времени прошло. — Мужчина понял, о чём она, и ответил невозмутимо. Почуяв заминку, договорил: — Если мне не понравится вопрос, я промолчу. Не бойся спрашивать. — Ладно. Откуда он? Много времени прошло, это понятно, но он так и не исчез. А Борис, видимо, не стал его убирать. Должно быть, это что-то ценное, и Люси не стала бы обижаться или расстраиваться, если бы не услышала столь личную историю — однако, к её удивлению, Круценко заговорил. — Странность человека, с которым я сражался, была в заключении электрического тока в материальные предметы. Как у Файра с огнём. Это осталось с времени разрушения Первой лаборатории LIFA. — И ты не избавился от него? — Телесная память живёт дольше обычной. — Борис коснулся плеча, где темнел полоской другой шрам. — Когда теряешь суть, если она не имеет подтверждений, есть шанс всё потерять. Я насовершал множество ошибок, и это — напоминание о них. — Звучит по-мазохистски. — Не больше, чем расплата за содеянное. — В голубых глазах мелькнула спокойная мягкость, и он произнёс тихо: — Откуда это сожаление, Люси? Боль меня не беспокоит. — Твоя боль беспокоит меня, — глухо слетело с губ. Люси, поднявшись, медленно обошла кругом мужчину, остановилась за его спиной. Сильные мышцы, гордая осанка, плечи опущены. Не похоже, что его раздражала девушка, и с ним было до странного спокойно. И почему-то ранящее. Как будто Люси, впервые подпущенная на столь короткое расстояние, коснулась чего-то важного, ценного, того, что не стоит затрагивать посторонним. Почему он её не оттолкнёт? Почему ещё позволяет так нагло вторгаться? Борис не оборачивался, но непроизвольно напряглось тело, когда Люси, сделав ещё шаг, добивая немыслимую дистанцию, уткнулась лбом ему в шею. — Я хочу разделить твою боль с тобой, — призналась она едва слышно. И все шрамы — на коже и на душе. Отступила, не смущаясь, но понимая, что её слова по-разному могут быть восприняты. Сжала в пальцах ткань рубашки — напротив самого сердца, там, где неистово выло и стенало. — Пойду попробую, — ломано, хрупко проговорила Люси. — Я возьму из шкафа что-нибудь строгое. Можешь одеваться! Ей стоит быть осторожнее. Со всем, чего она касается. Борис проводил её взглядом, и в выражении его лица оставалось нечто недосказанное — но чему было ещё не время произнестись.
