Besame Mucho

Осень 1939 Деревня в Италии . — Не отбегай слишком далеко, Феличиано! — крикнул дедушка Рим. Было солнечное осеннее утро, и вся деревня была в суматошной деятельности, когда Ловино и дедушка Рим неторопливо шли по мощёной улице. За последние несколько месяцев повседневное, неизменное деревенское существование, которым Ловино жил всю свою жизнь, перевернулось вверх дном. На рынке уже не хватало продуктов. Люди перешёптывались по углам; мрачный ропот, слухи и обрывки разговоров. Дедушка Рим проводил всё своё время не в полях, а в старой Кантина Верде, разговаривая с людьми. Но сегодня, с ярким солнечным светом и переполненными улицами, казалось, снова был обычный день в деревне. Это было приятной переменой обстановки. Люди периодически останавливались пожелать доброе утро Риму или весело поприветствовать Феличиано, однако Ловино не был удивлён, что никто не уделил ему и минуты. Они втроём направлялись в кантину, и, как обычно, Феличиано продолжал радоваться ни с чего, подпрыгивая и убегая вперёд. — Что я могу сделать, если вы так медленно идёте! — отозвался Феличиано. — Поторопитесь, мы ещё должны остановиться у фонтана, мы с Ловино всегда останавливаемся у фонтана, когда посещаем город, у меня даже есть монетка, и я уже знаю, какое загадаю желание, и ох, привет, Антонио! Ловино чуть не споткнулся. Его пульс участился, когда он увидел Антонио, проходящего сквозь толпу и весело машущего рукой. — Доброе утро, Фели! Рим. — Улыбка Антонио просияла. — Ловино. — Ловино быстро отвёл взгляд. В последние месяцы Антонио часто появлялся и покидал деревню, но последние несколько дней были его самым длительным прибыванием здесь с того самого момента, когда он ворвался в их жизнь прошлой весной. Ловино проводил дни в безуспешной попытке игнорирования и Антонио, и того, как тот заставлял его себя чувствовать. И пусть Антонио не говорил чего-либо, от чего Ловино бы его снова ударил, ему всё-таки удавалось заставлять сердце Ловино неловко отбивать в груди и быть причиной его нежеланного и смущающего румянца, распространяющегося от шеи. Особенно когда он думал, что поймал Антонио смотрящим на него… однако он никогда не был полностью уверен, поскольку испанец всегда тут же отводил взгляд. Антонио был настолько дружелюбным, настолько весёлым, настолько отличающимся от всех остальных, кто всегда игнорировал Ловино в пользу его младшего брата. Даже то, как Антонио произносил его имя, было совершенно другим. Ловино не знал, как это воспринимать — взрослый мужчина не должен заставлять его так себя чувствовать. Это было обескураживающе, странно и совсем немного пугало… но в то же время было тайным, необычно новым и волнующим. Рим на мгновение остановился и ласково пожал руку Антонио. — Антонио! Ты сейчас направляешься в кантину? Твоя арендованная квартира же прямо напротив, разве нет? — Да, так и есть, но это такое прекрасное утро, я был обязан прогуляться. Если вы сейчас идёте туда, я присоединюсь. Они продолжили идти вместе с Антонио; Ловино игнорировал его, Феличиано же оживлённо скакал вокруг него. — Антонио, ты пойдёшь с нами к фонтану? Мы с Ловино хотели бросить туда монетки так, как по рассказам дедушки делают в Риме, и загадать желание, и… — Ты хотел, Феличиано, я не занимаюсь подобными вещами, — быстро поправил Ловино. Феличиано обернулся и странно на него посмотрел. — Занимаешься. Ловино попытался остановить пылание своих щёк. — Это было раньше, когда я был ребёнком! — Но ты делал это на прошлой неделе, помнишь, ты пожелал гитару, о который ты всегда… ау! Зачем ты меня ударил, Ловино? Антонио громко рассмеялся. — Это звучит весело, Феличиано! Думаю, я тоже брошу монетку! — И что загадаешь? — пылко спросил Феличиано. — Ах, но если говоришь кому-то о своём желании, то оно не сбывается. — Антонио подмигнул Ловино. Тот сердито посмотрел в ответ. Лицо Феличиано вытянулось. — Правда? Но я всегда говорю Ловино, что загадываю, и мои желания всегда сбываются… — Это потому что ты всегда загадываешь пасту, — немного сердито ответил Ловино. — Каждый раз ты загадываешь пасту, затем мы приходим домой и едим эту пасту, и ты делаешь вид, что удивлён, что твоё желание сбылось. — Но я никогда не мог придумать, что ещё я хочу! Ловино закатил глаза, посмотрев на дедушку Рима, который просто любяще смеялся. Предложи Феличиано выбрать что угодно в целом мире, и он, разумеется, выберет тарелку пасты. — Не слушай своего брата, Феличиано, — весело сказал Рим. — Бывают вещи и похуже, которые ты мог бы… Улица вдруг погрузилась в тишину, Рим умолк, когда появился тяжёлый, равномерный звук шагов. Ловино не успел увидеть, кто это был, прежде чем Рим встал перед ним и рукой оттолкнул его с улицы. Рядом Антонио сделал то же самое с Феличиано. Все на дороге отшатнулись и отпрянули, когда стук шагов стал приближаться. Ловино выглянул из-за плеча Рима, когда ряды военных в чёрном спускались по улице; в глаза бросалось их оружие, стук ботинок зловещим эхом отдавался от погружённых в тишину зданий, а беспристрастный взгляд, казалось, затмевал солнце. Ловино чувствовал небольшую несвойственную себе дрожь, наблюдая за их шествием со странной смесью из злобы, страха и неуверенности. Рядом с ним Феличиано крепко зажмурил глаза и, трясясь, цеплялся за заднюю часть рубашки Антонио. Когда войска наконец дошли до конца улицы и свернули на городскую площадь, Ловино глубоко выдохнул и перевёл взгляд с дедушки Рима на Антонио. Их лица были непроницаемыми. — Кто они? — тихо спросил Феличиано, его голос дрожал. — Fasci di Combattimento, — сухо ответил Антонио. — Чернорубашечники. — Никто, — сразу же ответил Рим. — Ловино, отведи Феличиано в кантину. Идите обходным путём. — Зачем? — сердито спросил Ловино. — Куда вы собираетесь? — Ловино, — предупреждающе сказал Рим. — Отведи Феличиано в кантину. Мы будем неподалёку. — Это правительственные войска, да? — настойчиво спросил Ловино, игнорируя команду Рима так долго, сколько мог. Он знал, что дедушка всегда был против фашистского правительства. Но эти вещи, казалось, никогда не имели большого значения в их маленьком уголке Италии, где разговоры о правительстве и его деятельность практически отсутствовали. Или так и было, до недавнего времени. — Они фашисты, те, кто согласны с Герма… — ЛОВИНО! — Ловино подскочил от крика Рима, а Феличиано охнул. Рим закрыл глаза, смягчаясь, затем заставил себя улыбнуться. Он чуть наклонился и мягко проговорил: — Ты прав, Ловино, конечно. Но мы не говорим об этом на улице. А теперь ты присмотришь за своим братом, верно? Ловино прищурился. Это было жульничество… конечно же он присмотрит за Феличиано. Искоса смотря на своего брата, Ловино мог видеть, что тот был в ужасе. Он устало вздохнул и взял Феличиано за руку. Тот тут же вцепился в неё. — Ладно. Мы будем в кантине. — Хороший мальчик, — сказал Рим. Ловино, смущённый, быстро взглянул на Антонио, но едва ли заметил выражение его лица, прежде чем отвернуться. — Пойдём, Феличиано, купим тот лимонад, который ты любишь. Феличиано охотно последовал за ним. Ловино же, с неохотой уходя, услышал слова Рима позади себя. — Они здесь, наконец-то. Это должно означать, что у них есть список граждан. — Не волнуйтесь, Рим. — От голоса, которым Антонио произнёс эти слова, по спине Ловино прошла дрожь. — Я достану вам этот список. . В кантине Ловино сидел в одиночестве и незамеченный, беззаботно раскачивая свисающими со стола ногами и сердито скрестив руки. Феличиано сидел за крайним столом, настолько увлечённый картиной, которую он рисовал, что едва ли поднял взгляд за целый час. Ловино уставился на закрытую дверь в соседнюю комнату, кипя от злости в тишине, в то время как дедушка Рим и Антонио вели приватный разговор, который Ловино, опять же, отказался подслушивать. Его достало то, что никто ему ничего не говорил, то, что с ним обращались как с ребёнком. Дедушка Рим уже объяснил, что они были сопротивлением, но Ловино даже не знал, что это значит, если не считать то, что ему никогда нельзя было говорить о нём и никогда не позволялось знать, что именно происходит. Но он хотел знать. Он хотел знать, что за «информацию» Антонио всегда приносил с собой. Он хотел знать, куда тот уезжал, когда исчезал сразу на недели. Но больше всего Ловино сгорал от любопытства, что дедушка Рим, Антонио и остальные участники Сопротивления на самом деле делали, когда уходили на эти «миссии», которые казались такими важными; миссии, на планирование которых уходили дни за картами, с оружием и охраной. Ловино взглянул на Феличиано, затем на закрытую дверь. Конечно же его брат не заметит, если он пойдёт и послушает… его любопытство быстро пересилило. Ловино уже привык ко всему этому, но ведь если никто никогда ему ничего не скажет, какой ещё у него был выбор? Он спрыгнул со стола и поспешил к двери, чтобы уловить конец разговора. — Туда и обратно, Антонио. У тебя есть ложная информация для них? — У меня всё есть. Не волнуйтесь, Рим. Я уже имел дело с этим человеком, всего несколько минут, и у меня будет этот список. — Хорошо. Потому что несколько минут это всё, что у тебя есть. Твоя машина в конце улицы. Она отмечена красным. Ловино не стал задумываться. Если бы он это сделал, то начал бы переубеждать себя. Заставил бы себя остановиться и проанализировать ситуацию. Понял бы, что это был крайне глупый поступок. Но он отказывался сделать что-либо из этого. Он просто выбежал из кантины, добежал до конца улицы и остановился, когда увидел припаркованный автомобиль рядом с небольшой красной тканью, свисающей с окна. Это было больше похоже на грузовую машину, чем на автомобиль, кузов сзади был полностью закрыт тёмным брезентом. Его сердце отбивало в груди, кожа горела, но разум всё ещё отказывался думать; Ловино бросился вперёд и стянул тяжёлую ткань. Затем, решив не раздумывать над тем, что он делал, он забрался в кузов машины и притянул ткань обратно, закрывая себя. Темнота поглотила его, и резкий, неприятный металлический запах бил в нос. Ловино не без усилия старался контролировать своё учащённое сердцебиение и прерывистое тяжёлое дыхание. Не без усилия старался поддерживать спокойствие. Он собирался увидеть, что происходит. Собирался поучаствовать в этом. Собирался вынудить их всех наконец сказать ему, что на самом деле делало Сопротивление. Но теперь, с чернотой перед его глазами и с раздающимся в полной тишине пульсом в его ушах, разум Ловино наконец начал осознавать. Что за чертовщину он делал? Какого чёрта он сидел здесь, в кузове грузовой машины, чтобы отправиться Бог знает куда Бог знает по какой причине. Возможно, всё-таки это и не была такая уж хорошая идея… Тяжёлый гортанный рёв пронзил заднюю часть машины, которая затряслась от заведённого двигателя. Страх рос внутри Ловино. Он немедленно схватился за ткань, но было уже поздно. Автомобиль тронулся, и Ловино мог только сидеть в темноте, стараясь замедлить своё неистово бьющееся сердце, стараясь не думать обо всём этом. К счастью, поездка была недолгой, хотя Ловино был уверен, что та казалась ему дольше, чем была на самом деле. Он не знал, чувствовал ли он облегчение или ужас, когда машина наконец остановилась и мотор затих. И, услышав голос Антонио совсем рядом с собой, Ловино не знал, хотел ли он выпрыгнуть из автомобиля и отчаянно вцепиться в него или же просто выпрыгнуть и убежать отсюда к чёртовой матери. Он решил, что лучше просто оставаться здесь, пока всё это не закончится. Никто даже и не узнает, что он был здесь… — Все гражданские покинули здание? — раздался голос Антонио. Ловино нашёл его странно успокаивающим, затем тут же разозлился из-за этого. — Все, — ответил незнакомый голос. — Только два твоих чернорубашечника ещё там. У тебя двадцать минут, Карьедо. Двадцать минут, и эта машина взлетит в воздух. Ловино был уверен, что почувствовал, как сердце остановилось в груди. Он не мог дышать. Вот тебе и оставайся здесь… — К тому времени у меня уже всё будет, — сказал Антонио. — Хорошо, — ответил голос незнакомца. — Меня не будет поблизости. Так что не опаздывай, понял? — Конечно. — Ловино ждал настолько долго, насколько мог отважиться; его сердце отбивало в груди, пот проступал на лбу. Наконец, понимая, что не может больше оставаться в машине, и надеясь, что незнакомец ушёл, Ловино лихорадочно забил по стенке рядом с собой. Спустя всего секунду ткань над ним поднялась, он заморгал от резкого солнечного света, и Антонио громко выругался: — Mierda! — Пожалуйста, не взрывай меня, — прошептал Ловино. — Что за… ay Dios mio… чёрт, Ловино, тебе нужно убираться из этой машины. — Антонио схватил Ловино под руку и помог ему выкарабкаться из автомобиля. Выражение его лица было совершенно шокированным. — Какого чёрта ты здесь делаешь? Ноги Ловино спотыкались о землю, он сердито нахмурился и приготовился злобно ответить ему. — Я просто хотел посмотреть, что вы делаете, никто мне ничего не говорит, я… — Послушай меня. — Ловино замолк от холодного, предупреждающего тона Антонио. Он никогда его раньше не слышал. — Я не знаю, о чём ты думал, но сейчас ты будешь делать то, что я скажу, понял? Несмотря на свою встревоженность, Ловино собрал достаточно раздражения, чтобы звучать возмущённым: — Да кто ты, чёрт возьми, такой, чтобы… — Ловино, я совершенно серьёзно. — Ловино вновь умолк. Антонио раньше никогда так не говорил. Он был будто другой человек. — Не говори ни слова. Держись рядом со мной. И обещай мне, что сделаешь всё, что я скажу, никаких вопросов. — Я… — Обещай мне. — Взгляд Антонио был тяжёлым, тон — приказывающим. Ловино подавил очередной протест. — Обещаю. — Ловино был почти удивлён своим словам, но, похоже, у него не было возможности поступить или ответить иначе. Кто-то появился у двери рядом стоящего здания и раздражённо прокричал: — Карьедо, ты идёшь или как? Ловино потрясённо осознал, что тот был чернорубашечником, одним из фашистских правительственных войск, только что прибывших в эту часть Италии. Чернорубашечник странно посмотрел на Ловино, прежде чем зайти в здание, и до Ловино наконец дошло, какую глупую-глупую вещь он сделал. Ужас затуманил его разум, и он застыл, отказываясь двигаться даже тогда, когда Антонио взял его за руку и потянул за собой. — С тобой всё будет хорошо, Ловино. Я не допущу, чтобы с тобой что-либо случилось. Антонио сжал его руку, и на мгновение появилась эта весёлая улыбка, этот блеск в его глазах. Ловино немного успокоился, увидев это, однако он всё ещё упирался вопреки хватке Антонио. — Я… я просто подожду снаружи… Антонио выглядел почти извиняющимся. — Слишком подозрительно. Просто держи своё обещание, и всё будет в порядке. — О Боже мой. — Ловино перекрестился — старая нервная привычка, — и Антонио снова сжал его руку. Комната, в которую они вошли, выглядела как заброшенный паб. Обшарпанная барная стойка простиралась у боковой стены, и несколько сломанных столов и перевёрнутых стульев захламляли пол. Чернорубашечник, который звал у двери, облокотился на стол, заполненный бумагами, а второй сидел на стуле, настороженно их осматривая. Ловино вцепился в руку Антонио, даже не беспокоясь, что чернорубашечник или даже он сам думал, пока Антонио не отпустил его и пристально не посмотрел на него холодным взглядом. Всё поведение испанца мгновенно изменилось. — Иди сядь у стойки, мальчик. Глаза Ловино на мгновенье расширились, с удивлением и яростью, прежде чем он вспомнил своё обещание. Он направился к высокому табурету, который был ближе к двери, молясь, чтобы всё это быстро закончилось. — Карьедо, давно не виделись. — Стоявший чернорубашечник кивнул Антонио, осторожно улыбнувшемуся в ответ. У Ловино было такое чувство, что это был военачальник. — Вы знаете, как обостряются дела, мой друг. Эти дни у меня становится всё меньше свободного времени — так что нужно разобраться с этим быстро. Однако удивлён видеть вас здесь. Офицер закатил глаза. — Проклятое оскорбление быть отправленным сюда, в самую задницу Италии. Арестовывать потенциальных членов жалкого сопротивления. Это шутка. Антонио засмеялся, но это был не тот беззаботный, радостный смех, который Ловино знал. Этот был холодным, зловещим и пугал его. — На самом деле, это причина, по которой я здесь, как, я уверен, вы знаете. Моим начальникам потребовался ваш список. Нам нужно уничтожить это зарождающееся Сопротивление, пока это не зайдёт слишком далеко. Сидящий чернорубашечник усмехнулся и скрестил руки на груди. — И почему именно — хотел бы я знать, и к тому же ещё не был осведомлён, — мы должны предоставлять тебе эту важную информацию? Сокрушить это сопротивление и наша работа тоже. Антонио примирительно поднял руки и широко улыбнулся. Так же холодно и безрадостно, как он и смеялся. — Друг мой. Мы все здесь на одной стороне. Вы работаете ради общего блага, я работаю ради общего блага. И, как мой друг может подтвердить. — Антонио кивнул в сторону офицера. — Мои начальники всегда хорошо вознаграждают тех, кто помогает нам достичь наших целей. Кроме того, я и не рассчитывал, что вы отдадите мне это даром. — Антонио достал толстый свёрток бумаги из своей рубашки, подошёл к мужчинам и кинул его на груду бумаг, покрывавших стол. — Полагаю, эта информация принесёт вам достаточно пользы и уважения в глазах начальства, пусть даже вы не те, кто покончит с сопротивлением. — Двое мужчин взяли бумаги и начали просматривать их. Ловино оказался парализован, наблюдая за этим. Это был не тот Антонио, которого он знал часто смеющимся, со сверкающими глазами и огромной щедростью, который всегда приносил с собой подарки и глупые истории, а также играл с Феличиано в дурацкие игры. Но, с другой стороны, Ловино же не долго знал его. Могло ли быть так, что он только сейчас видит его истинный характер? Он разрывался между приводящим в ярость страхом и странным, незнакомым подобием пленительного любопытства. Однако все его мысли резко оборвались, когда сидящий чернорубашечник пристально посмотрел на него мрачным, заинтересованным взглядом. — Что это за мальчик с тобой, Карьедо? Пульс Ловино отбивал так быстро, что он почувствовал головокружение; шея горела тошнотворным жаром. Он отчаянно пытался подавить свою нарастающую панику. Антонио сказал, что не допустит, чтобы с ним что-либо случилось. У Ловино не было выбора, кроме как довериться ему. — Он никто, — быстро сказал Антонио, улыбаясь в этой бессердечной, фальшивой манере. — Никто? — Чернорубашечник выглядел недоверчиво.— Никто, кто просто сидит здесь, слушая, как мы обсуждаем очень секретные вещи? Антонио перевёл взгляд с чернорубашечника на Ловино. Тот взглянул в ответ, его глаза были широко распахнуты, с этим нереальным страхом, отказывающимся утихать. Глаза Антонио не выдали и намёка на эмоции. — Просто подобрал его в соседней деревне, — ровно ответил он, вновь смотря на чернорубашечника. — Теперь можем разобраться с этим по-быстрому? Не собираюсь платить этому ребёнку больше, чем нужно. Оба чернорубашечника понимающе рассмеялись, их взгляды стали насмешливыми и ещё более неприятными. Плечи Ловино напряглись, жар начал тошнотворно распространяться по шее. Он отпрянул к стойке позади себя, сожалея о своём глупом побуждении, которое привело его сюда, и безумно желая вернуться назад и избежать всего этого. Он попытался прокричать Антонио без слов. Выведи меня отсюда, ты, придурок… прекрати себя так вести… о Боже, сделай, чтобы они перестали так на меня смотреть… — Что ж, теперь мы понимаем, почему ты в такой адской спешке! — сказал чернорубашечник, встав и пнув стул позади себя, его дикий взгляд был направлен на Ловино. Тот прикусил губу настолько сильно, что почувствовал вкус крови. — Именно. Так что давайте закончим с этим. Список? — Антонио потянулся за бумагами в руке офицера, но мужчина быстро притянул их себе и взглядом указал на Ловино. От его улыбки волны дрожи прошли по спине Ловино, а этот холодный голос пробирал до костей. — Не думаю, что та информация, которую ты нам дал, равноценна этому списку. Возможно, есть кое-что ещё, что ты сможешь обменять. Плечи Антонио напряглись. Ловино заметил, как тот неуловимо, почти незаметно, бросил взгляд на оружие у пояса мужчин. Ловино задался вопросом, был ли испанец вооружён. Его кратковременный взгляд длился всего секунду, затем Антонио поднял глаза и снова улыбнулся. — Почему бы и нет. Как насчёт встретиться со мной в местной гостинице, и тогда сможем продолжить наш обмен там? Я отправляюсь туда, как только мы заключим сделку. — Зачем же идти так далеко? — спросил офицер, делая угрожающий шаг вперед. — Это место ничем не хуже любого другого. Наверху есть комнаты. Ловино сжался всем телом. Он отпрянул назад настолько дальше, насколько мог, так, что барная стойка некомфортно давила в спину. Кулаки Антонио сжались, затем расслабились. Другой чернорубашечник тоже сделал шаг вперёд. Ловино не понимал, что происходит, не хотел понимать. Опять же, всё, что он мог сделать, это довериться Антонио. Тот разрядил напряжённую обстановку, похлопав военачальника по спине и громко рассмеявшись. — Ну, все мы друзья, не так ли? Просто постарайтесь не задерживаться слишком долго. Ловино сказал себе, что Антонио играет роль. Это был не настоящий он… Антонио не имел это в виду… — Ах, не задержимся, он достаточно хорошенький. К тому же, сзади все они выглядят одинаково. — Взгляд офицера пронзил Ловино через всю комнату. — А ещё он молод, это всегда помогает, — добавил другой чернорубашечник. От их грозных взглядов и смеха Ловино стало тошно, по коже пробежали мурашки. Антонио засмеялся вместе с ними, скользнул рукой по плечу офицера; и затем, быстро и без труда, в его руке оказался список. Он сразу положил его в свой карман и отошёл. — Я рад, что мы смогли прийти к согласию. И, пожалуй, я даже настаиваю, чтобы вы были первыми. — Ловино не мог дышать. Не мог справиться с этим… он уже собрался запаниковать, закричать, убежать… — Но сначала, — продолжил Антонио, — здесь холодно. Разве здесь не холодно? Эй, мальчик. — Антонио смотрел на него, говорил с ним. Ловино умоляюще уставился на него, но лицо Антонио было пустым. — Сбегай на улицу и возьми мою куртку из машины. Ловино дважды не думал. Он вскочил и побежал. Оказавшись на прохладном открытом воздухе, он остановился, его заполняло облегчение от того, что он наконец вышел из этой отвратительной, душной комнаты подальше от этих гнусных пристальных взглядов и отталкивающего смеха. Но теперь у него не было ни малейшего понятия, что делать. Бежать? Ждать? Ловино беспомощно оглядел пустую улицу; к глазам подкатили слёзы злости и разочарования. Он молча умолял Антонио поспешить. Его дыхание слишком участилось, руки тряслись, а разум всё ещё был на грани паники… Ловино чуть ли не зарыдал от облегчения, когда Антонио быстро вышел из дверей, схватил его за руку и практически потащил его дальше по улице. — Продолжай идти, не останавливайся. — На лице осталось то же холодное, жёсткое выражение, которое Ловино раньше не видел; его взгляд был направлен вдаль, на губах был будто оскал. Они почти бежали, спеша уйти от здания. — Что только что произошло? — спросил Ловино, леденящий страх всё ещё разливался в его венах. — Что ты сделал? — Просто продолжай идти. — Что происходит? Чего они хотели? — Ничего, Ловино. — Но Ловино никогда не видел этого беззаботного, жизнерадостного испанца таким разъярённым. — Но что… — Внезапно позади раздался сильный взрыв, оглушительный звук пронёсся по безлюдной улице. Воздух на мгновение стал горячим и тяжёлым. Тело Ловино трясло от потрясения. Он оглянулся через плечо и увидел разлетевшуюся на кусочки машину и горящее здание, передняя стена которого была разрушена. Ловино почувствовал слабость в ногах; он споткнулся, но Антонио тут же поддержал его и продолжил тянуть дальше по улице. — О Боже мой, — выдохнул Ловино, затаив дыхание. — О Боже мой… Пустая машина ждала прямо за углом. Антонио открыл дверь, помогая Ловино, прежде чем сесть на водительское сиденье и сорваться с места. Ловино вцепился в подлокотник, его разум застыл от потрясения, всё тело тряслось. Ничто не было реальным, ничто не могло быть реальным, всё это было слишком быстро, слишком сюрреалистично, просто слишком… — Ты в порядке, Ловино. Просто дыши. Ты в безопасности, ты со мной, и теперь всё хорошо. Ловино попытался сделать, как сказал Антонио, попытался дышать, но грудь была слишком стянута, а его горло было слишком сухим. — Эти люди… они ещё были там… — Да. — Ты говорил… говорил, что никогда не сможешь убить кого-либо… — Я говорил, что никогда не смогу убить невинного человека. Эти люди не были невинными, Ловино. Это тяжело, знаю, и сложно для понимания. Но благодаря их смерти мы сегодня спасли многих людей. Костяшки Антонио были побелевшими, когда он вцепился в руль, его взгляд всё ещё был слишком холодным и слишком тяжёлым. Ловино это совсем не нравилось. Он хотел, чтобы Антонио улыбнулся, посмеялся, сказал что-нибудь глупое и идиотское со своим весёлым испанским акцентом. Эта сторона Антонио ужасала его. Но в то же время Ловино осознал, что его любопытство ослабло. Это было тем, что Сопротивление, что сам Антонио на самом деле делали… это было тем, что Ловино хотел узнать. Ловино заставил себя дышать ровно, успокоиться. — Они… они думали, что ты работал на них, — тихо сказал Ловино. — Многие думают, что я работаю на них. — Что на той бумажке, которую ты у них просил? — Это список местных жителей, которых подозревает правительство. Ловино подавил подступившую волну тошноты, затем заставил себя задать вопрос, ответ на который он был не уверен, хочет ли получить. — Что они… эти люди… они сказали, что хотят чего-то взамен… Антонио резко ударил ногой по педали газа. Ловино схватился за боковую сторону своего кресла, когда машина рванула вперёд. — Это не важно, Ловино. Не думай об этом больше. Ловино заставил себя сохранять тишину всю оставшуюся короткую поездку. Антонио припарковал автомобиль в том же месте, которое ранее покинула грузовая машина. Ловино следовал за ним вниз по узкой улице и вверх по лестнице напротив кантины к его арендованной квартире. — Мне просто нужно спрятать эти бумаги, — быстро сказал Антонио. — Затем я отведу тебя домой, ладно? Ты в порядке, Ловино, теперь всё хорошо. Все происходило слишком быстро, и Ловино был так запутан, чувствуя, будто в его голове вихрь. Антонио был сам не свой. Комната шла кругом, когда Антонио быстро завёл Ловино через входную дверь в свою обшарпанную арендованную квартиру, весь путь без остановки говоря, повторяясь; он выглядел странно, похоже на то, как будто он боролся сам с собой. — Мне просто нужно положить эти бумаги в сейф… Это займёт всего минуту, и потом я сразу же провожу тебя до дома… Теперь всё хорошо, Ловино… Просто дай мне убрать их, и мы немедленно уйдём… — Акцент Антонио всё усиливался, пока он говорил, и Ловино с трудом понимал, что тот говорил, зачем он так лихорадочно говорил, почему всё было таким запутанным и неясным, и почему… Мир наконец прекратил вращаться, когда Антонио бросил бумаги в стопку, развернулся и с силой притянул Ловино в свои объятия. Ловино застыл, его руки легли на бока испанца, его разум превратился в горячую беспорядочную путаницу из замешательства и потрясения. — Больше никогда… НИКОГДА… не делай ничего подобного, ты меня понял? — почти прокричал Антонио. Ловино не мог пошевелиться. Сознание было пустым. Он не знал, был ли Антонио зол, или расстроен, или совсем потерял голову… — Я… — Боже мой, Ловино, это было… просто не… — Ловино почувствовал, как руки Антонио крепко сжали его вокруг спины, удерживая его, обвивая его; почувствовал его вздымающуюся грудь у своей щеки и его тёплое дыхание у своих волос. Голос Антонио был мягче, когда он заговорил снова: — Пожалуйста, больше никогда так не делай. Ловино не понимал, что ему делать. Поэтому он очень медленно, нерешительно поднял свои руки и обнял Антонио. Потому что это ужасное происшествие закончилось, и, несмотря на всё, так Ловино ощущал себя в безопасности. — Хорошо, — тихо ответил он. Но Антонио не пошевелился. Комната была такой неподвижной, такой безмолвной, не считая звука их учащённого дыхания в тяжёлом воздухе. Весь этот ужасный вечер рассеивался, пока не осталось ничего кроме этого. Всё внутри Ловино сжалось; дрожь затрепетала в его груди. Он не знал, должен ли высвободиться из сильных рук Антонио, и он даже не знал, хотел ли этого. Поэтому он просто прижался сильней, повернул голову и ощутил, как губы Антонио и его дыхание были так близко над ним. Пульс ускорился так сильно, что он не мог дышать, кожа горела, будто была середина лета, и у своего уха он чувствовал сердцебиение испанца, которое было таким же быстрым, как и у него. Ловино начал чувствовать головокружение и неуверенность, когда руки Антонио крепче сжали его. И тогда их тела оказались настолько близко прижаты друг к другу, накаляясь от груди к бёдрам. Антонио назвал его по имени, и это прозвучало как обожествление, так что Ловино содрогнулся, прижимаясь ближе, пока тот не произнёс его снова, и звучало оно уже как раскаяние. Тугой, горячий вихрь в груди Ловино пронзил его позвоночник и, закручиваясь вниз его живота, распространялся ниже, пока он чуть ли не начал задыхаться от незнакомых, но восхитительных ощущений, разливающихся по его телу. И губы Антонио были так близко, а дыхание таким тёплым; его руки были такими крепкими, а запах таким непреодолимым… Ловино не мог пошевелиться, не мог думать, а мог лишь прижаться к нему, чувствуя, как тот вихрь стягивается сильнее, закручивается, двигаясь к чему-то… Ловино громко выдохнул, тихо прошептал… — Ох… — Проклятье, нет, BASTA! Ловино отшатнулся назад, когда Антонио вдруг резко с силой его оттолкнул. Потребовались все его силы и баланс, чтобы не упасть на пол. Когда он пришёл в себя, комната была холодной, мрачной, безмолвной. Антонио стоял на другом её конце, обхватив руками голову, спиной повёрнутый к Ловино. Стыд замешательства медленно распространялся в до сих пор расплывчатом сознании Ловино, пока он не стал полностью охвачен обжигающим, тошнотворным чувством оскорблённости. Антонио оттолкнул его. Ловино, вероятно, увлёкся, вероятно, неправильно понял. Антонио, должно быть, испытывал отвращение к нему, был потрясён. Ловино мог слышать его дыхание через всю комнату. — Тебе нужно идти, Ловино, — голос Антонио дрожал. — Немедленно. Тебе нужно уйти сейчас же. Ловино прикрыл рот и отшатнулся назад, глубоко обиженный. — Я… Изви… — Ловино захлебнулся на слове, смаргивая свои подкатившие слёзы в молчаливом гневе. Его смущение внезапно перешло в кипящую ярость. Он сузил глаза и сжал кулаки. — Ты, ублюдок, как ты посмел! — Как посмел Антонио так его оттолкнуть? Как он посмел заставить Ловино так себя чувствовать? Как он посмел полностью превратиться в человека, которого тот едва ли узнавал? Ярость Ловино усилилась, когда Антонио не обернулся. Он закричал настолько громко, насколько смог; достаточно громко, чтобы испытать и заглушить отвратительное, тошнотворное унижение, от которого горела вся его кожа, которое заставило его желать убежать и спрятаться навсегда. — Я ненавижу тебя! Убирайся к чёрту из моей деревни, убирайся к чёрту из моей жизни! Я больше никогда не хочу тебя видеть снова! Ты понял? Я ненавижу тебя, ты полный ублюдок! Ловино выбежал из комнаты. Он отказывался признавать слёзы в своих глазах и острую боль в груди. Он концентрировался только на своей злости. Он мчался по дороге из деревни, пытаясь убедить себя, что его это не огорчало; он не был расстроен; он не был целиком и полностью разбит. Нет, он просто был взбешён, был в ярости, был вне себя от гнева. Ловино ненавидел Антонио Карьедо. Он должен был. Потому что слишком больно было бы осознавать, что означало бы то, если бы он не ненавидел его. . Ловино не видел Антонио неделю. Он умышленно держался подальше от кантины, а Антонио не приходил в фермерский дом. Ловино говорил себе, что он рад этому. Но что бы он не делал, единственное, что он видел, когда закрывал глаза, были эти тошнотворные взгляды на лицах чернорубашечников, горящее здание и взорванная машина. Всё, что он слышал, находясь в тишине, это оглушительный взрыв автомобиля; дыхание Антонио. По утрам, когда его одолевала бессонница, в голове носились навязчивые воспоминания. Как Антонио обнимал его, горячее дыхание на шее и сильные руки. Ловино никак не мог объяснить, что за приятное и тёплое чувство появлялось каждый раз при воспоминании об этом... а потом руки Антонио решительно отталкивающие его. Дедушка Рим, казалось, заметил, что что-то было не так, пусть даже и не стал спрашивать. Но, к счастью, Феличиано был всё таким же сообразительным, как и всегда. — Ловино, это не честно, сейчас моя очередь! — Феличиано мчался рядом с Ловино, пытаясь выбить футбольный мяч у него из-под ног. Ловино умело продолжал уводить его, почти смеясь, пока они бежали через задний двор и вокруг дома. — Ты должен сам отобрать мяч, когда же ты наконец научишься? — прокричал в ответ Ловино, прежде чем пнуть мяч дальше и поспешить за ним. Полуденное солнце ярко сияло над хорошо подстриженной травой, и порывы осеннего ветра были на удивление прохладными, колыхая окружающие поля деревья. Ловино был даже благодарен Феличиано за это глупое отвлечение. Впервые за неделю он почти что совсем не думал об Антонио. — Но, Ловино, ты быстрее меня, это несправедливо! — Всё несправедливо, Феличиано. А теперь давай, я знаю, ты можешь бежать быстрее. Ну же, отбери у меня этот мяч! Продолжая вести мяч впереди себя, он помчался за угол дома, с травы на узкую тропинку; и почти что врезался прямо в Антонио. Ловино подавил удивлённый вскрик. Его сердце неприятно подскочило, и он резко остановился; забытый мяч полетел дальше по дорожке. У бровей проступил пот, и плечи напряглись, когда он сделал осторожный шаг назад. — Доброе утро, Ловино! — голос Антонио был таким же весёлым, как и всегда, а его простодушная, радостная улыбка была опять на месте. Он снова выглядел самим собой, не тем незнакомым Антонио, который так зловеще говорил с чернорубашечниками, который так странно себя вёл, когда привёл Ловино в свою арендованную квартиру. Ловино ощутил знакомую нервозность, скручивающую живот, но на этот раз он также ощутил гнев. Он лишь с каменным выражением лица покачал головой, когда Феличиано наконец вылетел из сада и врезался прямо в Антонио, смеясь и запыхавшись. — Антонио! Ты принёс мне подарок? Что ты мне принёс? — Конечно же, Фели, разве может быть иначе? У меня тут для тебя… — Антонио положил большой чехол, который он нёс, и вытащил небольшой круглый барабан из сумки на своём плече. Феличиано озадаченно посмотрел на него. — Это бубен! — с улыбкой объяснил Антонио. — На нём играют. Вот так. — Антонио потряс бубен, от чего маленькие металлические диски весело зазвенели. Лицо Феличиано засияло, и он выхватил бубен из руки Антонио, тут же усиленно затряс его и рассмеялся. — Вау! С ума сойти! Ловино на мгновенье прикрыл глаза. Именно то, что нужно Феличиано: ещё один способ пошуметь. Почему Антонио всегда был так чертовски слеп? — Скажи спасибо, Феличиано, — устало сказал Ловино. — Спасибо, Антонио! Я пойду покажу дедушке! Феличиано помчался в дом, всю дорогу тряся бубен, оставляя Ловино наедине с Антонио. Неуверенно и неловко, Ловино сделал пару шагов назад, затем развернулся, чтобы последовать за Феличиано. — Ловино. Ловино остановился, его сердце предательски забилось. — Что? — Я уезжаю на какое-то время. — Антонио сказал это слишком легко. Ловино отказывался думать или чувствовать что-то по этому поводу. Отказывался, чёрт возьми. — Ох. Хорошо. Дедушка внутри, я уверен, он захочет узнать. И снова Ловино стоял и подслушивал разговор, который не должен был слышать. Он пытался уйти, говорил себе, что хочет уйти, но в итоге оказался не в силах остановить себя, прижимая бокал для вина к кухонной двери и пытаясь разобрать пролетающие через него слова. Пока что единственное, что он понял, это то, что Антонио уезжал. А что ещё следовало ожидать… Антонио и раньше всегда приходил и уходил на месяцы. Почему на этот раз должно было быть иначе? — Я не понимаю, — сказала Рим. — Именно когда всё обостряется… — У вас всё отлично получается. Ваши участники Сопротивления надёжные, умелые и преданные своему делу, и вам они будут нужны. Боюсь, ваш маленький тихий уголок Италии стал уж слишком важной стратегической позицией для обеих сторон, чтобы дальше пренебрегать им. — И поэтому нам нужен информатор больше, чем когда-либо. Я просто не понимаю, почему ты уезжаешь сейчас, когда мы действительно в тебе нуждаемся. — Я смогу лучше помочь делу на расстоянии. Влияние чернорубашечников сильно растёт, и уже пошли слухи об оккупации. Прежде чем всё зайдёт слишком далеко, мне нужно подготовить дорогу к отступлению до Испании. Рим задумался на мгновение. — Да, конечно, это правильно. Однако ещё увидимся. — Да. Но не в ближайшее время. Мне понадобится как минимум год. А скорее всего два или три. Бокал упал на пол и разбился. Дальше Ловино не слышал. Он чувствовал себя так, будто его ударили в живот, кровь застыла под его разгорячённой кожей. Он выбежал через заднюю кухонную дверь, через освещённый солнцем сад и на дорогу. Он направился дальше по дороге, которая вела к горам, не обращая внимания на холодный ветер, и в голове эхом раздавались эти слова… как минимум год. А скорее всего два или три… Ловино не останавливался, пока не дошёл до сломанного ограждения прямо сбоку дороги. Он упал на землю рядом с ним, тяжело дыша; его руки тряслись, а грудь по ощущениям вот-вот разорвётся. Два или три года. Это же целая жизнь. Вечность. Это не должно было причинять такую боль… Ловино говорил себе, что был зол на Антонио. Был в ярости. Он ненавидел его. Но это было бесполезно. Не важно, сколько раз Ловино повторял это, всё это было совершенно не так. Он не ненавидел Антонио, вовсе нет. И это лишь злило его ещё сильней. Что он мог чувствовать подобное по отношению к кому-то, кто просто продолжал причинять ему боль. Ловино сидел у забора, наблюдая, как голубое небо темнеет, как коричневые листья падают с рядом стоящих деревьев и покрывают собой зелёную траву. Так вот оно что. Он не увидит Антонио снова, на протяжении целых лет. Это был конец целой глупой, бессмысленной главы его жизни. Он полагал, что в каком-то смысле даже испытывал облегчение. Если не считать, какую боль это причиняло. Ловино начало клонить в сон, пока он наблюдал, как один из падающих листьев танцует на ветру. Он крутился и вертелся, ведомый одним дуновением ветра, взлетая вверх и снова падая вниз на фоне далёких гор. Ловино мог почувствовать, как его голова начинает клониться, глаза начинают закрываться… — Ловино. Ловино вздрогнул и вздохнул, затем резко поднял взгляд. Антонио стоял и смотрел вниз, положив свою сумку и чехол на землю. Ловино вытряхнул остатки сна из своей головы и поднялся, игнорируя этот дурацкий трепет в своём сердце. — Уходи! — Пожалуйста. — Что-то в том, как Антонио произнёс это, заставило Ловино остановиться. На мгновение он настороженно уставился на него, подтянул к себе колени и обхватил их руками. — Я думал, ты уезжаешь. — Так и есть. Я поеду через горы. Моя машина стоит дальше на этой дороге. Я и не думал, что мне настолько повезёт встретить тебя по пути! — Заткнись. — Это был глупый, детский ответ, но Ловино не смог придумать, что ещё сказать. Антонио проигнорировал это. — Что ж, я рад, что встретил тебя. — Антонио медленно сел у изгороди, оставляя осторожное расстояние между ними. — Я так и не вручил тебе твой подарок. Ловино настороженно посмотрел на него. — Почему вдруг у тебя должен быть подарок для меня? Ты меня ненавидишь. И это причина, по которой ты уезжаешь. Антонио выглядел слегка изумлённым, затем он рассмеялся и покачал головой. — Ох, как же это далеко от истины. Ловино нахмурил брови. — Значит, ты не уезжаешь из-за меня? — Нет, я уезжаю. Но не потому что ненавижу тебя. — Тогда это не имеет никакого смысла, придурок. — Возможно, однажды ты поймёшь. Ловино умолк. Он сильно сомневался насчёт этого. Антонио потянулся к чехлу рядом с собой, открыл его и, к полному удивлению Ловино, достал оттуда гитару. — Это тебе. Ловино просто уставился, сражённый удивлением. Он годами мечтал о гитаре, но утратил всю надежду на её получение из-за начала войны. После всего произошедшего он не мог поверить, что тот с такой лёгкостью мог вручить ему её. — Ох. — Ловино коснулся гитары, затем поднял взгляд на улыбающееся лицо Антонио и опустил руку. Он бросил вопросительный взгляд на Антонио, не зная, что спросить и как спросить. — На прошлой неделе, — объяснил Антонио, — в деревне, Феличиано сказал, что ты бросил монетку в фонтан и пожелал гитару. Ловино пожал плечами, немного смущённый. — Я сказал это, только чтобы Феличиано перестал меня донимать. — О, так ты не хочешь гитару? — Антонио начал убирать её обратно в чехол. Ловино, не раздумывая, потянулся, чтобы остановить его. — Нет, я хочу, я… — Антонио широко улыбнулся с ликованием, и Ловино почувствовал, как его щёки загорелись, краснея. Почему Антонио всегда делал подобные дурацкие вещи? Ловино опустил взгляд на землю и пробормотал: — Я не умею играть. — Ты научишься. Это просто. Слушай. — Антонио взял гитару и наиграл несколько аккордов, пока из-под струн не начала вылетать медленная лирическая мелодия. Он улыбнулся Ловино. — Это новая песня, которую я недавно услышал. Она навела меня на мысли о тебе. — У Ловино не было времени до конца осмыслить это, прежде чем Антонио начал петь. Ловино не мог понять испанских слов, но голос Антонио был изумительным; лёгким, весёлым, ритмичным и так хорошо попадающим в ноты. Как ни странно, Ловино нашёл себя полностью захваченным этим, очарованным, окутанным богатой благозвучностью, слетающей со струн гитары и с губ Антонио. Ловино сомневался, что дышал на протяжении всей песни, наблюдая, как пальцы Антонио проводят по струнам, а его губы создают прекрасные слова, пока не прозвучала последняя строчка, которую Ловино подумал, что почти понял… «Bésame mucho, люби меня вечность и преврати все мои мечты в реальность». На короткое мгновенье Ловино задумался, пропел ли Антонио последнюю строчку на итальянском; но нет, должно быть, он ослышался. Ловино ничего не сказал, но осторожно взял гитару у Антонио, когда тот протянул ему её. — Когда я тебя снова увижу, можешь сыграть что-нибудь для меня! Ловино провёл рукой по гладкому дереву, его сердце забилось быстрей, в голове буйствовали замешательство и противоречивые эмоции. — Вероятно, я просто положу её в своём шкафу и больше никогда не взгляну на неё. Антонио весело пожал плечами. — Делай всё, что захочешь, она твоя! Но Антонио же должен был разозлиться на Ловино. Он не должен был быть таким весёлым и счастливым, подарить ему гитару, петь с ним, смущать его всё больше и… — Что я сделал не так? — Ловино вздрогнул, как только эти слова слетели с губ. Он не должен был говорить это. Чёрт побери, он не должен был говорить это. Антонио покачал головой, его выражение лица вдруг стало серьёзным. — Ты не сделал ничего не так… Ловино не должен был говорить это, и всё же он не мог остановиться… — Знаю, мне не следовало тогда лезть в эту машину, я правда не хотел всё испортить, я… — Нет, Ловино, послушай. Мне нужно извиниться перед тобой. Мне очень жаль. — Антонио начал было протягивать свою руку, затем быстро отдёрнул её и дрожащим голосом рассмеялся сам себе. — Уже двадцать пять лет, а я всё ещё не знаю, как должен реагировать. Всё это время я слишком выходил за рамки. Я не должен был заставлять тебя возвращаться домой в одиночку в тот день, после этого взрыва, после того, что я… — Антонио вздохнул и потёр руками глаза. Ловино не мог уловить, что тот пытался сказать. — Ловино, ты не сделал ничего не так. Я сделал. И это причина, по которой я уезжаю. — Но ты же вернёшься. — Ловино пытался сказать это так, будто ему было всё равно. Он пытался убедить себя, что ему было всё равно. — После того, как я подготовлю дорогу к отступлению до Испании и налажу больше контактов — да, я вернусь. Это может занять несколько лет. Но эта война не закончится раньше. — Нет. Ловино поднял глаза к темнеющему небу, ощущая на себе взгляд Антонио. Так они и сидели, в тишине, не считая шума ветра, пока Антонио наконец не заговорил снова. — Мне нужно идти. Моя машина заждалась. — Ладно. — Ловино не сводил взгляд с неба, сжимая гитару руками. — До скорой встречи, Ловино. Береги себя. Не делай ничего глупого. Пообещай мне. Ловино наконец посмотрел на Антонио, снова весело улыбающегося. Ловино нахмурил брови и подавил тот трепет в своём животе. — Почему ты всё время просишь эти дурацкие обещания? Антонио рассмеялся, когда встал и подобрал свою сумку. Он улыбнулся Ловино, его каштановые волосы развевались на ветру, а яркие глаза были зеленее травы. — Adios, mi corazón. — Затем он развернулся и начал уходить. Ловино наблюдал, как Антонио вышел обратно на дорогу, размахивая своей сумкой и немелодично насвистывая. Он наблюдал, как тот уходил прочь, в Испанию, к опасности, Бог знает куда. Уходил на годы. Ловино смотрел ему вслед, пока тот не исчез на развилке дорог. И он задавался вопросом, почему же это приносило такую чертовски сильную боль. Продолжение следует...