Besame Mucho

Лето 1934 Пригород Франции . — Уже темнеет. Вероятно, нам следует начать возвращаться в город. — Франциск произнёс эти слова с неохотой. Антонио поднёс веточку лаванды к носу и глубоко вдохнул. Над ним яркое вечернее солнце медленно нисходило в темнеющем небе; под ним тонкая, мягкая зелёная трава ощущалась как шерстяное одеяло. — На, сначала выпей ещё, — сказал Гилберт, протягивая бутылку вина Франциску через голову Антонио. Красная жидкость сияла, когда луч солнечного света прошёл сквозь стекло. — Хорошо, — согласился Франциск, принимая бутылку. — Но мы не можем оставаться на этом холме всю ночь. — Почему нет? — спросил Антонио. — Кажется, я бы мог пролежать здесь целую вечность. Франциск рассмеялся. — Я более чем уверен, что ты можешь, ленивый ты засранец. — Не могу поверить, что эта неделя почти закончилась, — сказал Гилберт. — Почему это всегда так чертовски быстро заканчивается? Антонио покачал головой без ответа на этот вопрос. За последние пять лет, с того самого момента, как ему исполнилось пятнадцать, лучшим временем в его жизни были эти короткие недели в течение года, которые он проводил со своими двумя лучшими друзьями. Болтая, смеясь, споря, флиртуя, выпивая, осматривая достопримечательности… если бы только жизнь могла всегда быть такой. — В следующий раз ко мне, ага? — продолжил Гилберт. — Людвиг всё спрашивает, когда сможет снова увидеть вас, парни. — Как там этот малыш? — спросил Антонио. — Ему понравилась та моделька самолёта, которую я отправлял ему на день рождения? — Не такой уж и малыш уже. Двенадцать лет, и этот маленький засранец уже почти больше меня. Но ему понравился этот самолёт. Он висит на потолке вместе со всеми остальными. — Так и быть, — сказал Франциск. — Давайте назначим на декабрь, пойдёт? Ничто не сравнится с Рождеством в Германии. — Да, — согласился Антонио. — Пряничные домики, ярко светящиеся рождественские ёлки, свечи и снег… — Глинтвейн, шнапс и пиво… — Мускулистые парни в ледерхозе и пышногрудые официантки в коротком дирндле… Ахх… — драматично вздохнул Франциск. — Да, в этом декабре я влюблюсь в Германии. Антонио повернул голову и, прищурившись, глянул на Франциска снизу вверх. — Ты не будешь влюбляться. Ты будешь спать с людьми. Франциск надменно глянул вниз на него. — Да, и влюбляться в каждого, кто разделит со мной постель. — Это не любовь, Франциск. Это секс. — Да кто ты такой, чтобы говорить мне, что любовь, а что нет? Я уже влюблялся тысячу раз и ещё влюблюсь на тысячу больше. — Уфф, — громко сказал Гилберт. — Я могу смело пообещать, что никогда не влюблюсь. Антонио перевёл взгляд обратно к тёмно-синему небу и вдохнул свежий, тонкий аромат лаванды. — Я влюблюсь, но только один раз. — Ужасно скучно, mon cher. Никогда бы не подумал, что услышу от тебя нравоучения. — Это не нравоучения. Ты можешь спать с любым, кого выберешь — bonne chance; cuidate; viel Spass. Я просто говорю, что верю в то, что можно по-настоящему полюбить только один раз. Франциск шаркнул ногой. — И как же ты сможешь отличить эту одну настоящую любовь от всех остальных? — Ну, пока я не знаю. Но я узнаю, когда это случится. Это будет нечто вроде того, как когда смотришь на него, на этого одного человека, и ты по-настоящему видишь его. Это может случиться сразу, а может и не быть с первого взгляда. И это может быть похоже на землетрясение, но также может быть похоже и на тихое осознание. Но это когда смотришь на человека и понимаешь, что без всяких сомнений тот является самым прекрасным и красивым из всего, что ты когда-либо видел за всю свою жизнь. Франциск охнул в откровенной насмешке: — Думаю, это и произошло у меня с той официанткой прошлой ночью… Гилберт фыркнул. — Вы оба с ума сошли. Само дурацкое понятие любви даже не существует. Антонио пожал плечами. — Смейтесь сколько хотите. Но это случится. Когда я увижу этого человека… я пойму. . Весна 1942 Деревня в Италии . Воздух был тёплым и неподвижным. Послеполуденное солнце было низким и золотом сияло сквозь оранжевые облака, пока Ловино и дедушка Рим весело шли по проторённой дороге в сторону дома. Феличиано оживлённо скакал вокруг них. Кто-то дал ему бокал вина, который всегда делал его ещё более невыносимо счастливым и энергичным, чем обычно. Но сегодня это было не страшно. Сегодня Ловино был не против. Потому что сегодня был хороший день для свободной Италии. — O partigiano, portami via, — пропел Рим, его громогласный баритон почти что эхом раздавался в полях вокруг них. — O bella, ciao! Bella, ciao! Bella, ciao, ciao, ciao! — Феличиано всегда был более хорошим певцом. Ловино же пел только когда был пьян. Что, вероятно, имело какое-то отношение к тому, почему он присоединился, когда его младший брат весело напевал припев в ответ дедушке Риму. — O partigiano, portami via… — Ché mi sento di morir! Они втроём растворились в бурном раскате смеха. Утренняя миссия прошла идеально — целый автомобиль с оружием и жизненно важной информацией взлетел в воздух, — и день был проведён за выпивкой, пением и празднованием в подсобке Кантина Верде. На этот раз Ловино был по-настоящему допущен к миссии. Конечно, он всего лишь стоял с дедушкой Римом на улице и подавал сигнал, но всё же он был там. Всё же был частью этого. Он не был уверен, что именно сделало его настолько восторженным: вино или же опьяняющий адреналин, всё ещё бурливший в его венах. — Что дальше, дедушка? — пылко спросил Ловино, когда ему наконец удалось взять под контроль свой смех. — База? Путь подвоза? Тайное заведение в городе? — Ох, Ловино, — вздохнул Рим, улыбаясь и похлопывая внука по плечу. — Разве мы не можем сегодня просто отпраздновать? — Но мы же должны думать наперёд, да? — Солнце потускнело за деревьями, когда они свернули на узкую тропинку, ведущую к дому. — Это то, что ты всегда говоришь, а сегодня я показал тебе, что я могу брать на себя больше ответственности, и я правда думаю, что сейчас самое время мне… Ловино медленно умолк, взглянув на дорогу к входной двери. Там кто-то стоял возле неё. Ловино вдруг ощутил жар и головокружение, когда в голове всё перевернулось и время замедлилось, останавливаясь. Феличиано громко ахнул, а Рим сделал несколько поспешных шагов вперёд, держа руку над глазами и прищуриваясь. — Это разве не… — Антонио! — воскликнул Феличиано, побежав вперёд и обвив руками смеющегося испанца. Рим засмеялся и последовал за ним, похлопав Антонио по спине, расцеловав его в щёки в бурном приветствии. Ловино просто стоял неподвижно, остолбеневший, за гранью любых мыслей или чувств, наблюдая за оживлённым приветствием со стороны. Весь его мир раскололся на части, закружился и перевернулся вверх дном. Он уже давно потерял счёт дней с того момента, как Антонио ушёл. Всё, что он теперь знал, это то, что совсем не ожидал его возвращения. Ловино потребовалось так много времени, чтобы пошевелиться, чтобы заставить себя медленно пойти по тропе. — Как же я рад тебя здесь видеть, наконец-то! — сказал Рим, его голос разнёсся дальше по улице. Яркая широкая улыбка Антонио засияла на тропе, осветила всю округу. — А я рад быть здесь, Рим. — Почему тебя так долго не было? Куда ты уезжал? Что ты видел? Ох, ох, ты принёс мне подарки? — Конечно же принёс, Фели! Антонио наконец поднял взгляд и мягко улыбнулся, когда Ловино со временем дошёл до порога. Он выглядел точно таким же, каким Ловино его запомнил… и пробуждал он всё ту же реакцию. Всё тот же трепет в сердце, в животе; всё ту же раздражающую боль, которую он не мог подавить, не мог контролировать. Всё ту же злость, что Антонио уехал, что он не вернулся. Спустя столько времени — почти три года. Целых три года, и ничего не изменилось. Антонио улыбнулся, ярко и весело, затем поднял глаза к небу и засмеялся. — Совсем ни черта. На короткое, безумное мгновенье Ловино подумал, что Антонио прочёл его мысли. Затем он скрестил руки на груди и нахмурился: — Совсем ни черта что? Антонио просто покачал головой, его глаза сияли, когда он улыбнулся этой своей бесящей, идеальной, ужасной, восхитительной улыбкой. — Ничего. Рим открыл дверь, взял Антонио за руку и провёл его в дом. — Проходи, проходи! Давайте мы не будем стоять у порога весь день! Феличиано запрыгнул через дверной проём, Ловино медленно пошёл следом, до сих пор с кружащейся головой, до сих пор в замешательстве. Антонио всё это время улыбался: когда Рим взял его сумки, предложил ему еду и практически заставил его сесть за стол; когда Феличиано смеялся и задавал бесконечные вопросы; когда всё это слишком быстро пролетело через сознание Ловино, и он не без усилия осознал, что Антонио на самом деле сидел перед ним, в его доме, в его жизни. Что он на самом деле был здесь, после стольких лет, больше не просто нематериальный мираж в его воспоминаниях, а действительно здесь, улыбающийся, смеющийся, отвечающий на вопросы Феличиано, взъерошивающий его волосы, кивающий и поглядывающий на Ловино так коротко, так неуловимо… Рим поставил две бутылки вина на стол. — Я пойду принесу бокалы… — Я возьму их, — почти прокричал Ловино, прежде чем стремительно помчаться на кухню. Оказавшись наедине в комнате, он глубоко выдохнул с дрожью и прислонился к скамье, уставившись на руки перед собой. Три года, и он думал, что уже преодолел это. Но эта реакция… она была сильнее, чем он помнил. Она вывела его из равновесия; она была пугающей, неожиданной и настолько сильной, даже причиняющей боль. Как мог Антонио выглядеть таким прекрасным, его голос — всё таким же весёлым, а глаза — всё такими же тёплыми и сияющими? Как он смог так просто разрушить эти три года попыток забыть? Непрошенные воспоминания вновь заполнили его. Воспоминания, которые Ловино пытался подавить, которые он проигрывал в своей голове сотни раз. Антонио, наклоняющийся к нему и шепчущий, что он красивый; держащий его за руку и говорящий, что защитит его; поющий на испанском, вручающий ему гитару, смотрящий на него под солнцем и называющий своим «corazón». И, конечно же, тот момент; момент, который прочно засел в памяти Ловино; который он проигрывал снова и снова в одинокие тёмные предрассветные часы. Антонио, прижимающий его крепче: ощущение его рук и его дыхания, его прикосновения; эти ощущения, которые он пробуждал, и чувства, которые он вызывал, и которые, по правде говоря, никогда не уходили. А затем, эти же самые руки, отталкивающие его. Ловино осознал, что до сих пор был зол из-за этого, после стольких лет. Сейчас же Ловино практически задыхался, беззащитный против воспоминаний и эмоций, неумолимо атаковавших его. Потому что теперь Антонио вернулся. И был в соседней комнате. Был здесь, снова здесь, и это снова стало реальным, а Ловино не знал, как… — Ловино? — Твою мать! — Ловино подпрыгнул и обернулся. Феличиано пискнул. — Не подкрадывайся к людям, Феличиано! Тот примирительно поднял руки: — Но я не подкрадывался, я… — Какого чёрта тебе надо? — Ты сказал, что принесёшь бокалы, и не появляешься уже пятнадцать минут. — Ох. Точно, ладно, я… — Ловино открыл шкаф и потянулся за бокалами для вина. — Сейчас иду. Феличиано наклонил голову. — Ты в порядке, Ловино? Ты выглядишь… — Я в порядке! — Ловино с силой захлопнул дверь шкафа и понёсся обратно в гостиную. Сидя за столом, пока Антонио, Рим и Феличиано весело и свободно разговаривали, Ловино чувствовал себя совершенно потерянным. Он не знал, как себя вести, куда смотреть, куда деть свои руки. Он искал, на чём сфокусироваться, остановился на своём напитке и быстро осушил два бокала вина, пока Рим не забрал у него бутылку и не сказал ему притормозить. Смущённый, Ловино поглядывал на стол, и теперь ему не оставалось ничего, кроме как слушать весёлый, ритмичный испанский акцент. Было очевидно, что Антонио говорил только о малозначительных вещах перед ним и Феличиано. Он избегал любого упоминания войны, вместо этого болтая о глупых вещах вроде различных машин, которые были у них в Бельгии, и странной погоде в Испании. Он вручил им подарки из мест, в которых был: шоколад из Швейцарии, вино из Франции, сборники стихотворений из Англии. И за всё это время Антонио только раз одарил Ловино мимолётным взглядом, крошечной улыбкой, в то время как весь его смех, шутки и внимание были полностью обращены к Феличиано и Риму. Ловино начал задаваться вопросом, заметил ли этот тупоголовый придурок, что он вообще-то был здесь. Не то чтобы он был расстроен из-за этого, или его это задело, потому что это было не так, и ему было плевать, он… — А ты как поживаешь, Ловино? Ты научился играть на своей гитаре? Ловино застыл. И уставился. Антонио смотрел на него. Улыбался ему. Ждал, пока он ответит. И, о Боже, его разум отключился, и он не мог придумать, что ответить, он не мог… Рим широко улыбнулся. — Ловино повезло, что его старый дедушка научился играть в своё время. Конечно же, он унаследовал мой природный дар. Он прямо виртуоз с этой гитарой, правда, Ловино? Антонио всё ещё смотрел прямо на него. Ловино всё ещё не мог говорить. Почему эта нервозность, эта стянутость в его груди, горле и животе не давала ему возможности сказать, сделать или придумать что-либо… Ловино опустил взгляд на свои руки. — Нет, — еле выдавил он. — Не совсем. — Ловино мог бы ударить себя. К счастью, Антонио быстро сменил тему разговора. — Что думаешь насчёт книжки, Фели? Феличиано наклонил голову, озадаченно листая сборник английской поэзии, который Антонио подарил ему. — Тут написано, что эти стихи — романтизм, но они все лишь о горах, розах и людях, подстреливающих чаек. Антонио громко засмеялся. Ловино стиснул зубы. — Романтизм относится к художественному направлению, — объяснил Антонио. — Это не всегда о любви. — Ох. — Феличиано выглядел растерянным. Антонио улыбнулся Ловино. — Но стихи о любви и мои любимые тоже, Фели. Ловино проигнорировал его и потянулся за бутылкой вина. Дедушка Рим вынудил Антонио остаться на ужин, и всю ночь они провели так же — Феличиано и Рим всё болтали, Антонио смеялся и задавал им вопросы. Ловино молча разглядывал стол, его затылок горел, а живот скручивало от злости, ревности и разочарования. Он почти не ел, почти не поднимал взгляд, почти не говорил за всё застолье; но, с другой стороны, Антонио, Риму и Феличиано не нужна была помощь с разговорами. А Ловино всё-таки уже привык быть проигнорированным. Спустя целую ночь и в то же время по ощущениям всего через мгновенье, Антонио наконец поставил свой бокал и начал вставать. — Боюсь, я уже слишком долго докучаю вам. Время возвращаться обратно в свой городской номер. Ловино не знал, было ли чувство в его груди облегчением или же разочарованием. Но затем Рим быстро встал и сжал плечо Антонио. — Чепуха, мой друг. Ты выпил слишком много вина, чтобы благополучно дойти. Сегодня ты останешься здесь на ночь. Ловино сделал глубокий глоток воздуха и тут же поперхнулся. Он закашлялся и начал хватать ртом воздух, задыхаясь, затем схватил бутылку с вином и сделал пару больших глотков в попытках прочистить горло. Наконец переведя дыхание, Ловино поднял взгляд, и его глаза заметались, а вино каплями стекало изо рта, когда он увидел, что все уставились на него. — Воу, — сказал Феличиано. — Ты в порядке? Щёки Ловино загорелись от унижения. Он пару раз глубоко вздохнул, бросил бутылку и пнул стул за собой, когда встал. — Заткнись. Какого чёрта вы все уставились? Отвалите! — Ловино! — прокричал Рим, но Ловино проигнорировал его и стремительно вышел из комнаты. Ловино отказывался говорить с Феличиано, когда тот забежал в спальню, спрашивая, что случилось, почему он был таким раздражённым сегодня, почему он не был рад увидеть Антонио так же сильно, как он сам и дедушка Рим, почему он только продолжал бросать такие злые взгляды… Ловино просто проигнорировал его и натянул одеяло на голову, намереваясь очень долго проспать этим утром. Но заснуть он не смог. Конечно же он не мог спать. Как он, чёрт возьми, мог спать, когда Антонио был в соседней проклятой комнате? Всё это было так глупо, и он лишь всю ночь выставлял себя полным дураком, а теперь был так зол на себя, что вёл себя таким образом, чувствовал себя таким образом, и почему он не мог остановить свои бегающие мысли, и, чёрт, всё, что ему сейчас было нужно, это свежий воздух. Ловино встал с кровати и натянул рубашку. Он удостоверился, что Феличиано спал, прежде чем покинуть комнату и направиться по коридору на кухню. Он вышел через дверь в сад за домом, слегка споткнулся и осознал, что всё ещё был немного пьян. Ночь была тёплой, сад освещался светом почти полной луны. В ночном воздухе витал аромат лилий и розмарина. Ловино пошёл прямо к задней стене, опёрся на неё и внимательно посмотрел на освещённое звёздами небо. Здесь он чувствовал себя безмятежнее; почти мог наконец начать ясно мыслить. Но как только он стал опускать свой взгляд, краем глаза он заметил, что кто-то стоял всего в метрах от него. Резкий разряд прошёл сквозь его голову, и Ловино глубоко и тяжело вздохнул, почти вскрикнув, положив руку на грудь от потрясения. — Извини, это я, прости! — Осознание, что это Антонио, почти что ещё больше усилило шок Ловино. Разве могла эта ночь стать ещё более неловкой? — Извини, Ловино, я напугал тебя? — Ловино посмотрел на Антонио, будто тот был не в своём уме, и попытался восстановить дыхание. Антонио вдруг нахмурился в беспокойстве. — Серьёзно, Ловино, ты в порядке? — Ты тупоголовый придурок, чёрт побери, какого ты вообще здесь делаешь, ты меня до смерти напугал, кто, чёрт возьми, стоит у других людей в саду в полночь, нет, ну, Боже, в самом то деле! Антонио воздержался от улыбки и вздохнул сквозь зубы, пожимая плечами в извинении. — Прости. — Он почесал голову, затем вытащил небольшую коробочку. — Хочешь сигарету? Ловино настороженно опустил взгляд на предложенное, его дыхание немного успокоилось. Он сузил глаза. — Да. Ловино протянул руку и взял одну. Он внимательно смотрел, как Антонио зажал сигарету в своих губах, зажёг спичку, зажёг ей сигарету, затем протянул спичку Ловино. Тот неуверенно поднял сигарету к своим губам. Антонио поднёс к ней спичку, улыбаясь; его глаза блестели позади огня. — Не говори своему дедушке. Ловино понятия не имел, почему эти слова послали волну ноющей, покалывающей, волнительной дрожи вниз по спине и по всей его коже. — В любом случае, это не его дело, — небрежно ответил Ловино. — Мне восемнадцать лет, я могу делать что хочу. — Ловино затянулся сигаретой и тут же зашёлся в приступе кашля. — Не вдыхай, — сказал Антонио. Прозвучало это почти так, будто он смеялся. Ловино снова закашлял, прежде чем его лёгкие наконец очистились. Он поднял сердитый взгляд на Антонио, его глаза были влажными от кашля. — Почему я всегда задыхаюсь, когда ты рядом? — Чёрт. Это вышло не очень хорошо. — Я… ты… я имею в виду… что ты здесь делаешь? Антонио ответил слишком легко: — Мне нужен был воздух. Это прекрасная ночь, не правда ли? — Нет, я имел в виду, что ты делаешь здесь? Зачем ты теперь вернулся? На этот раз Антонио сделал паузу. — Это было подходящим временем. Учитывая, что немцы всё больше получают контроль, и… — Антонио остановился, затем вздохнул, затем покачал головой почти в неверии, просто вглядываясь в Ловино. — Но я так рад снова видеть тебя, Ловино. И ты так вырос! Ловино отпрянул к задней стене, ощущая стремление спрятаться от глаз Антонио. — Ну, это то, что происходит за три года. Антонио кивнул и затянулся своей сигаретой. Он улыбнулся, смотря в землю. — Я скучал по тебе. Ловино вдруг смог почувствовать, как его сердце сильно забилось в груди. — Я даже не думал о тебе. — Что было, конечно же, абсолютной ложью. За три года ни один день Ловино не прошёл без мыслей об Антонио. Пока все остальные деревенские парни говорили о девочках, пока дедушка Рим шутил о нём, начинающим встречаться с девушкой, пока он рос с пониманием, что ожидалось от мужчины и женщины… все мысли Ловино были об Антонио. — Это можно понять, — тихо сказал Антонио. — Я думал, возможно, ты забыл меня. Ловино не сказал, что это было невозможно. Он знал это, потому что он пытался. — Почему так долго? — Ну, я был очень занят. — И ты не мог приехать хотя бы раз? Ни разу за три года? Антонио выглядел удивлённым. — Что ж, я… — Знаешь, я был так растерян, когда ты уехал. Я не знал, сделал ли я что-то не так, но ты сказал, что нет, но в то же время говорил, что уезжаешь из-за меня, и я никак не мог до конца понять, почему. Была очень длинная пауза, пока Антонио внимательно на него смотрел, пока Ловино медленно обрабатывал, что он действительно только что сказал. Он был очень близок к тому, чтобы убежать, но тогда Антонио ответил: — Ловино, мне очень жаль. Думаю, я когда-то говорил тебе, что никогда не был хорош в разделении правильного от неправильного — я всегда просто был слишком переполнен чувствами, чтобы наверняка понимать различие. — Антонио снова умолк, как будто взвешивал, стоит ли ему продолжать. Ловино молча ждал, его сердце трепетало, а руки тряслись. Ночь была спокойной и безмолвной вокруг них; как будто они были где-то далеко, в далёком прошлом, когда подобные вещи можно было говорить друг другу. Антонио глубоко вздохнул, прежде чем продолжить. — Что ж, это то, почему я уехал. Потому что, когда я был рядом с тобой, я не мог остановить заполнявшие меня чувства. Они кричали во мне, полностью захватывали, заглушали здравый смысл, и… — Антонио закрыл глаза, нахмурился и затянулся своей сигаретой. — Я не должен был говорить это. О нет. Он не мог остановиться на этом, не когда Ловино был настолько на грани; сердце колотилось в его груди, голова затуманилась, колени ослабли… — Какие чувства? — тихо спросил Ловино, боясь ответа. — Что ты имеешь в виду? Антонио открыл глаза. Насколько же они были темнее в свете луны. — Я не из тех, кто играет с подобными вещами, так что я буду честен с тобой. У тебя есть право знать. У меня есть… чувства к тебе, Ловино. Всегда были. Мне было интересно, сможет ли мой уход что-нибудь изменить. Но, конечно же, он не смог. Ловино вцепился в кирпич позади себя, на коже начал проступать пот. Разговор стал заходить куда-то туда, куда он не знал, хотел ли следовать. — Чувства? — Да. Очень сильные чувства. Романтические чувства. Ловино охнул и отвёл взгляд. Он не ожидал этого. Он чувствовал, что может упасть в любой момент. — Ты имеешь в виду… как то, что мужчина чувствует по отношению к женщине? Антонио проговорил медленно: — Что-то вроде этого. Но мужчина может испытывать подобное по отношению к мужчине тоже. Теперь сердце Ловино по ощущениям будто бы сжали, весь его мир перевернулся вверх дном. — Люди говорят, это неправильно. — Люди боятся того, что не понимают. — Так почему… если это не неправильно… почему тогда ты уехал? Антонио снова вздохнул сквозь зубы. — Тебе было пятнадцать, Ловино. Даже сейчас ты ещё… — Антонио осёкся и разочарованно вздохнул. — Даже сейчас я не должен был говорить этого, я всё ещё выхожу за рамки. Но я не мог больше избегать этого. Каждую ночь за эти последние три года у меня были мысли о тебе. А видеть тебя сейчас… Боже мой, но как же сильно я скучал по тебе, это… это поразительно. Ловино покачал головой, всё было нереальным и далёким. Он не мог осмыслить это. Что кто-то мог говорить подобное ему, что кто-то мог чувствовать подобное по отношению к нему… Никто никогда не говорил подобное о нём. Чёрт, да он никогда никому даже не нравился. Антонио, должно быть, ошибочно полагал; он не мог иметь это в виду. Это должна была быть ошибка, Ловино, должно быть, неправильно понял… Он стоял неподвижно, ночь была безмолвна вокруг него, забытая сигарета медленно горела между его пальцев. — Я ни о чём не прошу тебя, Ловино. Просто, как я уже сказал… у тебя есть право знать. Ловино был более чем потрясён. Он просто оцепенел. — Я... я не... — Ловино говорил это не себе, не Антонио, а просто потому что не мог остановить слетающие со своих губ слова. — Я не знаю, что я теперь должен... — Нет, — быстро и строго сказал Антонио. — Ты ничего не должен. Дыша в тишине, Ловино наконец поднял взгляд на Антонио: его зелёные глаза такие тёмные в лунном свете, его всегда весёлое, страстное лицо было так похоже на то, что отпечаталось в памяти Ловино. Он задался вопросом, что именно значили слова Антонио. Какие у этого были перспективы, что всё это могло означать… и внезапно он не смог дышать. — О, — Ловино начал хватать ртом воздух, выронил окурок сигареты, отвернулся… Он положил руку на стену, чтобы успокоить себя, и повторился, не в силах остановиться: — О… ох… — Mierda. — Антонио вдруг оказался прямо рядом с ним, его лицо было искажено страданием. Когда рука Антонио едва коснулась его, Ловино почти закричал. Потом Ловино потянулся к нему, чтобы опереться на него или чтобы оттолкнуть его, он даже сам не знал, а затем он просто опустился на землю. Антонио последовал его примеру, быстро говоря: — Забудь это, Ловино, это ничего не значит. Этого никогда не происходило, ладно? Мы просто притворимся, что этого никогда не было, и я больше никогда не скажу подобных вещей, хорошо? Ловино покачал головой, затем заколебался, затем кивнул, всё это время отказываясь смотреть на Антонио. Он пытался успокоиться, думая, каким же глупым он был, каким дураком он себя выставлял; должно быть, Антонио думает, насколько же он нелепый. Почему он всегда так остро реагировал? Все думали, что Феличиано был глупым и высокочувствительным, но сам Ловино был не лучше. Хотя бы он был благодарен за то, что было, вероятно, слишком темно, чтобы Антонио мог увидеть его горящие от стыда щёки. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? Ловино поднял взгляд, когда Антонио медленно и неохотно задавал этот вопрос. И он осознал… нет. Нет, он не хочет. Потому что здесь, наедине, в середине ночи, это до сих пор ощущалось как другое время и место. Так что, возможно, было нормально потерять бдительность на мгновение. — Нет. Антонио медленно отсел, облокачиваясь на стену. Ловино закрыл лицо руками, пристыжённый, но Антонио улыбнулся ему. Ловино пробежал рукой по глазам и поднял взгляд к звёздам и яркой, почти полной луне. Всё ощущалось настолько по-другому здесь. — Ты такой красивый в свете луны. Антонио сказал эти слова так тихо, что Ловино не был уверен, должен ли был их услышать. Он нахмурился и не сводил свой взгляд с неба. — Не говори такую глупую ложь. — Это не ложь, Ловино. Ты действительно самый красивый из всего, что я когда-либо видел… — Антонио испустил короткий, тихий смешок, почти как вздох. — За всю свою жизнь. . Это было первое собрание Сопротивления с того момента, как Антонио вернулся, и кантина была заполнена. Феличиано сидел рисовал в углу, а Ловино сидел на столе рядом с ним, нервно раскачивая ногами, пока собрание шло полным ходом. Но он едва ли одарил взглядом своего дедушку, пока тот произносил обычную речь о недавних действиях и постоянной бдительности. Вместо этого Ловино не сводил взгляд с Антонио. Прошлая ночь казалась сном. Ловино даже не был уверен, происходило ли это. Конечно же это не могло быть реальным. Конечно же Антонио не мог на самом деле так думать о Ловино, не мог чувствовать подобное по отношению к нему. Антонио было тупоголовым придурком, конечно же, но никто не был настолько тупоголовым. Ловино предпочёл думать, что он навоображал себе большинство из этого, а остальное неправильно понял. Потому что с этим было легче справиться. В какой-то момент Ловино осознал, что Антонио смотрел прямо на него в ответ. И улыбался. Ловино густо покраснел и сосредоточился на картине, которую рисовал рядом с ним Феличиано. С его мыслями, беспорядочно и быстро прокручивающимися в голове, и с овладевающей им нервозностью, он с трудом мог сосредотачивать внимание на собрании, пока не осознал, что Антонио говорил. — Немцы использовали несколько разных путей подвоза, но ни один из них не был таким же важным, как этот. Железная дорога — их наиболее прямая связь с Австрией и используется для транспортировки жизненно важных припасов к базам… Ловино склонил голову набок, прикусил губу и снова полностью потерял сосредоточенность. Что-то в Антонио было другим, когда он говорил подобным образом. Что-то волнительное, страстное, обескураживающее и просто очень… притягательное. Все в этой комнате внимали каждому его слову. — Наша задача проста. Если они потеряют железнодорожный путь, мы задержим немцев на месяцы. Этот путь должен быть уничтожен. Комната разразилась тихими словами и перешёптываниями. — Мы никогда раньше не пробовали делать подобное, — сказал один из людей. — Нет. Но ситуация никогда не была такой серьёзной. Это только начало. С этого момента наши атаки против немцев будут увеличиваться… как и их опасность. Дрожь прошла по коже Ловино от этих слов. И всё же он был удивлён, как же сильно эти слова волновали его. Потому что это было то, что Антонио постоянно делал, и Ловино начал осознавать, как же опасно это на самом деле было. И как же сильно это его пугало. За последние несколько дней Антонио быстро стал снова частью их жизней. Это было прямо как Ловино помнил. Антонио постоянно приходил и уходил, дарил им глупые подарки и безделушки, оставался на ужин после приватных переговоров с Римом. Ловино заново изучал Антонио и отчаянно пытался не провалиться в эти болезненную потребность и сильное стремление. Но это было очень тяжело, когда Антонио улыбался ему вот так, когда он пристально смотрел на него через всю комнату, когда всё, о чём Ловино мог думать, были те слова, которые он произнёс в саду, это разрушающее жизнь признание. Когда он нашёл себя задумывающимся, если возможно — лишь возможно, — был какой-то способ, чтобы это признание могло перерасти во что-то большее. Но Антонио уже уезжал ранее, и он уедет снова, или он наконец осознает, каким Ловино был на самом деле, и что он совершил огромную ошибку с этими глупыми, ложными чувствами к нему. Накануне перед миссией Антонио и дедушка Рим говорили в гостиной до позднего вечера. Феличиано был уже в постели, но Ловино сидел и ждал на кухне, сходя с ума от ожидания, напуганный и неуверенный; его живот нервно скручивало, а голова пульсировала. В конце концов, не в силах вынести это, Ловино подскочил и вбежал в комнату. Антонио и Рим оба в удивлении подняли взгляд. — Я хочу пойти с вами. Антонио улыбнулся, но Рим нахмурился и покачал головой. — Нет. Это слишком опасно. Ловино сразу же запылал гневом от ощущения бессилия. Рим не просто всё ещё обращался с ним как с ребёнком, он делал это прямо перед Антонио. Ловино пристально и свирепо посмотрел на него, руки сжались в кулаки. — Я знаю, что я делаю, дедушка, я… — Ловино, мы сейчас не будем обсуждать это. Ответ — нет. Кроме того… — Мне необязательно учувствовать в каких-либо боях, — отчаянно настаивал Ловино. — Наверняка вам нужен кто-то, чтобы вести машину, или что-то… — У нас уже есть готовый план, и нет надобности в ком-то ещё. — Но просто выслушай меня… — НЕТ, Ловино! Рим посмотрел на него так, как будто он был помехой, непослушным ребёнком, и взгляд Ловино затуманился яростью. Пульс отбивал в его голове. Он стиснул зубы и сжал кулаки, взбешённый и униженный. Он прикусил губу так сильно, что почувствовал вкус крови, затем с вызовом свирепо посмотрел на Рима. — Знаешь, я бы мог вступить в армию завтра же, если бы захотел. Могу поспорить, они меня не посчитают слишком юным. Рим лишь выглядел раздражённым. — Не говори таких глупостей, Ловино. — Это не глупости, это правда! — Затем, гневно, не думая, стремясь задеть и разозлить Рима, Ловино прокричал: — Как тебе понравится, если я пойду и примкну к фашистам? Я уверен, с ними у меня будет больше свободы действий, чем в этой семье! Рим среагировал сразу же. Он стукнул кулаком по столу, прежде чем встать, разъярённый, и зло сделать шаг к Ловино. Затем вдруг неожиданно, на удивление, Антонио поднялся и встал между ними. Все замерли. Наступила напряжённая, безмолвная пауза, пока все они осознавали, что только что произошло. Даже Антонио выглядел удивлённым, когда Ловино уставился на него с широко раскрытыми глазами, а Рим свирепо смотрел со смесью замешательства и злости. Затем Антонио рассмеялся. — Если это то, чего ты хочешь, Ловино, я не рекомендую присоединяться к итальянской армии. Полагаю, их вербовка основана на том, как быстро ты сможешь убежать с бушующей битвой за своей спиной. К сожалению, это отличается от времён Великой войны, да, Рим? Это напомнило мне, что я всё хотел спросить о вашей знаменитой технике уклонения от удара перед шестой битвой при Изонцо. Я всё думал, как мы могли бы использовать эту замечательную технику в текущей ситуации. Я уверен, у вас есть некоторые идеи. Рим нахмурился, его взгляд быстро переходил с Антонио на Ловино и обратно. Но Антонио просто продолжал легко улыбаться, и в конце концов Рим чуть кивнул и отступил на шаг. — Это интересно, надо будет обсудить это. Уходи, Ловино. Всё ещё в ярости, но теперь также озадаченный, раздражённый и, что очень странно, немного польщённый, Ловино выбежал из комнаты через кухню и в сад. Ему хотелось кричать. Вместо этого он подошёл к стене, ударил по ней, затем развернулся и тяжело опёрся на неё. Что за чертовщина только что произошла? Почему Антонио встал между ним и Римом, почти как в попытке… защитить его? Это было просто нелепо, он не нуждался в защите от собственного дедушки. Но с другой стороны Антонио, казалось, сделал это не раздумывая, машинально. Ловино обхватил руками голову, будто бы пытаясь не дать ей взорваться. Он не мог справиться с этим. Он никогда не был хорош в контроле своих эмоций, но всегда, когда Антонио был рядом, всё становилось в тысячу раз более сбивающим с толку. Антонио хотя бы знал, что он сделал с Ловино? А если да, то остановился бы? И, что более важно, — хотел ли Ловино этого? Закрыв глаза, он ощутил свою остывающую в слабом вечернем ветре кожу, свой пульс, начавший замедляться и приходить в норму. Ловино отказывался признаться себе, чего он ждал. Но его живот болезненно скручивало от нервов, голова кружилась в предчувствии чего-то, что он не мог до конца понять. Спустя некоторое время приблизился звук шагов, Ловино открыл глаза и увидел Антонио, улыбающегося ему. Пульс Ловино снова подскочил, но в ответ он лишь нахмурился. — Что ж. Думаю, мне лучше попросить тебя быть осторожным завтра. — Я буду. — И я… увидимся после миссии. — Да. — Глаза Антонио сияли в свете луны, и он тихо рассмеялся. — Пожалуйста, не вступай в армию за это время. Ловино сердито посмотрел на него и открыл рот, чтобы ответить, но прикусил язык и опустил взгляд на землю. — Ты хотел что-то сказать? — весело спросил Антонио. — Нет! — Ну, тогда ладно. До встречи, Ловино. — Антонио развернулся, чтобы уйти, и грудь Ловино заполнилась паникой и сомнением. — Подожди, Антонио, я… — Антонио медленно и с надеждой оглянулся. Ловино не без усилия смотрел на него в ответ. Чёрт, это было так тяжело. — Я всё думал о твоих словах. Здесь, в саду, в прошлый раз. Когда ты сказал мне… — Но он не смог закончить это предложение. — Я помню, — мягко сказал Антонио. — Ну… это всё. Я просто… думал о них. Антонио улыбнулся. — Хорошо. Ловино сердито посмотрел на Антонио, боясь того, как именно тот может интерпретировать эти слова. — Это ничего не значит, понимаешь, это не значит, что я… — И Ловино сам вырыл себе яму. Какую же глупую вещь он сказал… Он сильно нахмурился и зло скрестил руки на груди. — Теперь можешь идти. Антонио снова рассмеялся, его лицо было таким красивым и беззаботным в мягком свете. Затем он потянулся к руке Ловино и медленно поднял её. Ловино ощутил, как это прикосновение прошло сквозь каждую его частичку, ощутил пламя в своей голове и закипающую в венах кровь, и перестал дышать. Он попытался вырвать свою руку; он не смог заставить себя это сделать. Это был первый раз, когда Антонио коснулся его, с самого своего возвращения… первый раз за три года. Затем весь мир закружился, когда Антонио поднял руку Ловино к своим губам и нежно поцеловал её, улыбаясь ему своими сияющими глазами. — Adios, mi corazón. Ловино смог лишь нахмуриться и отдёрнуть свою руку. Он не знал, что ещё сделать. Антонио рассмеялся, кивнул и неспеша вышел через задние ворота, насвистывая по пути. Как только он ушёл, Ловино начал хватать ртом воздух, невольная улыбка неконтролируемо растянулась на его лице. Он ощутил лёгкое головокружение, его смех был близок вырываться наружу, вся злость и смущение растворились в безудержном счастье этого момента. Он собирался зайти через заднюю дверь, но внезапно и резко остановился, его улыбка сразу же слетела с губ. Дедушка Рим внимательно смотрел на него в дверном проёме, выражение его лица было мрачным. — Дедушка. Взгляд потемневших глаз Рима порхнул к задним воротам, затем обратно к Ловино. — Ловино, чтобы больше никогда не оставался с Антонио наедине, ты меня понял? Ловино подавил свой вздох, затем попытался выглядеть удивлённым. — Но, дедушка, что… Рим практически прокричал эти слова: — Ты понял меня? Ловино заставил себя отказаться от протеста и лишь кивнул; его взгляд был направлен к земле, сердце ушло к пяткам. — Да, дедушка. — Хороший мальчик. Теперь иди в постель. Злость. Унижение. Бессмысленное отчаяние. Ловино снова кивнул. — Да, дедушка. . — Это было непредвиденно. Небольшая группа охранников на станции. Они были настолько же удивлены, как и мы сами. Мы разобрались с ними, но потеряли пару своих, и нам пришлось незамедлительно бежать… Ловино пораньше пришёл в кантину, чтобы встретить дедушку Рима и узнать результаты ночной миссии. Он не был достаточно уверен, чего ожидать. Спокойный доклад по возвращении, пустую комнату, возможно, бурное празднование, как прошлый раз. Вместо всего этого он стоял и слушал, как Рим объяснял, что пошло не так и почему они потерпели поражение. Но Ловино не нужно было знать всё это. Почему рубашка дедушки Рима была красной от крови, почему участники миссии выглядели уставшими и смотрели ничего не выражающим взглядом, почему снаружи по улицам был размещён дополнительный патруль, почему сидевшие по углам люди уставились пустым и злым взглядом. Ему нужно было знать всего одну вещь. — Антонио, — спросил он, его голос немного ломался. — Как Антонио? Ловино сделал вид, что не заметил быстрого сурового взгляда, которым Рим стрельнул в него. Он просто уставился на стену в ожидании ответа. — Пуля всего лишь задела его бок. Однако достаточно глубоко. Он потерял много крови. Тошнотворная, горячая дрожь прошла по спине Ловино. Воздух стал густым и тяжёлым вокруг него, в его голове затуманилось, и всё стало казаться слишком тёмным и слишком быстрым. — Где он? — наконец удалось выдавить ему; горло было пересохшим. Рим не ответил. После длительной паузы один из участников сказал: — Крайняя комната вон там стала нашим небольшим госпиталем. Ловино не стал дожидаться, что ещё скажут. Слишком потерянный в ужасающих эмоциях, чтобы думать, что он делал, он пробежал к двери крайней комнаты, игнорируя крик, последовавший ему вслед. — Подожди, он спит… Ловино не остановился. Он распахнул дверь, затем сразу же отпрянул из-за запаха крови, ударившего ему в нос. Антонио лежал на запятнанном красным матрасе, его глаза были закрыты, лицо было бледным, грудь равномерно поднималась и опускалась. Окровавленные бандажи были обёрнуты вокруг его тела и разбросаны по полу; металлические чаши и инструменты лежали в центре стола. Тело Ловино окаменело; его голова горела. Ужасающий страх скручивался в его животе, когда сотни невыносимых, внушающих страх мыслей атаковали его. Что было бы, если бы это случилось? Что если бы Антонио умер? Что если бы Ловино только представил, как бы он себя чувствовал в то время, когда терял всё… Что бы он сделал, что он смог бы сделать, о Боже, что ему вообще оставалось делать! Он был в ужасе, в панике, и всё, чего ему хотелось, это кричать. — С ним всё будет хорошо, Ловино. — Ловино не обернулся на голос дедушки Рима, говорящего прямо за ним. Он не сводил взгляд с Антонио, с его бледного спящего лица, с его окровавленного бока. — Он ранен, да, но он выживет. Ловино почувствовал головокружение, тошноту. Стены надвигались на него — его дыхание было слишком частым, его пульс был горячим и пульсирующим, — и это было слишком. Ему было необходимо уйти. Он развернулся и выбежал через комнату, не обращая внимания на провожавшие его взгляды. Он проигнорировал Рима, зовущего его позади. Его ноги отбивали по твёрдому камню, и всё же всё это было так нереально, так тяжело, странно и удушающе, но больше чем что-либо ещё это было ужасающе. Этот расползающийся, захватывающий, вселяющий ужас страх, который заполнял его разум, сотрясал тело, душил его. Он не мог вынести этот страх. Ловино добежал до конца улицы, прежде чем приступы тошноты в его животе усилились и одолели его. Он опёрся о стену, удерживая себя рукой на холодном камне, затем наклонился и вырвал на тротуар. Ловино не мог справиться с этим. Это того не стоило. Ничто не стоило этого чувства — так сильно беспокоиться о ком-то, что сама мысль о его уходе или смерти оставляла ему ужасную неразбериху, тошнотворную, сотрясающую, обжигающую и леденящую, с этим ощущением, что его грудь разорвётся на части, тьма поглотит его, и он потеряет рассудок, будет кричать и расколется на миллион кусочков. Это осознание было внезапным, ошеломляющим. Если он полюбит Антонио, то у него будет так много, что потерять. А однажды это случится. Потому что то, что делал Антонио, было слишком опасным. Однажды Ловино будет уничтожен... и он не мог вынести этого. Он больше не мог ни капли этого выносить. Ловино протёр свой рот и, спотыкаясь, пошёл дальше по улице, игнорируя обеспокоенные и полные отвращения взгляды редких прохожих. И он пришёл к решению. Сейчас будет легче наглухо закрыть своё сердце, остановить своё глупое ничтожное влечение, прежде чем это зайдёт дальше. И, кроме того, взгляните на него — сломленный и безнадёжно глупый, жалкий трус, никчёмный, бессильный, одинокий слабак, с которым до сих пор обращались как с ребёнком. Так он к тому же и сделает одолжение бедному, введённому в заблуждение Антонио. Последующие дни Ловино отказывался возвращаться в кантину. Вместо этого всё своё время он проводил дома, иногда отваживаясь пойти на деревенский рынок с Феличиано. Он знал, что дедушка Рим начал беспокоиться о нём, но Ловино с лёгкостью игнорировал его. Он не спрашивал про Антонио, пусть и горел желанием знать; к счастью, Феличиано решил эту проблему своими постоянными, настойчивыми вопросами о состоянии Антонио. Ловино испытывал сильное облегчение, слыша, что тот чувствует себя даже лучше, чем ожидалось, хотя он никогда не расспрашивал и не вёл себя так, будто хоть на грамм был заинтересован. Рим продолжал организацию миссий, но Ловино больше не просился идти с ними… он был не в силах видеть Антонио. И всё время внутри него был этот голос; крошечный, глупый, настойчивый голос, который говорил ему, каким же тупым он был, каким эгоистичным, каким полным идиотом… голос, который знал, что он лгал сам себе. Ловино пытался убедить себя, что если он не видит Антонио, то все эти чувства уйдут и всё встанет на свои места. Но, пусть он и думал так, он всё же знал, что это никогда не сможет произойти. И конечно же он не сможет избегать Антонио вечность. Поэтому, когда одним вечером он шёл на кухню и невольно услышал разговаривающих в гостиной Антонио и дедушку Рима, всё, что он так отчаянно пытался подавить, вновь начало затоплять его, поглощать его, проливаться сквозь каждую его частичку. — Это просто была неудача. В ближайшие месяцы мы столкнёмся со многими подобными препятствиями. Главное то, насколько быстро мы дадим отпор, как скоро мы сможем встать на ноги. Несколько жизней ничего не значат для фашистов… мы не можем позволить себе допустить, чтобы они значили большее для нас. Ещё недавно Ловино бы с жадностью слушал. Но сегодня он избегал голоса Антонио, он выбежал в освещённый солнцем сад, спрятался в дальнем конце за клумбой шалфея и розмарина. Это было по-детски, он понимал это, и было глупо. И всё же это было единственным действием, которое он смог придумать. Ловино пытался сказать себе, что это не должно ничего менять. Он всё ещё был безразличен к Антонио. Это его всё ещё не волновало. Это всё ещё не стоило того. О Боже, он всё ещё лгал. Не важно, как он пытался изменить это, каждая мысль за эти недели, всё избегание, ожидание и игнорирование — всё это было связано с одним человеком, с одним желанием, с одним страхом. И, когда Антонио вышел в сад через заднюю дверь, Ловино ощутил, как его решимость укрепляется, слабеет, спадает, исчезает. Солнце раннего лета ярко и горячо озаряло всё вокруг, превращая неэффективное укрытие Ловино в явную видимость. Антонио просто подошёл к нему, улыбнулся ему этой своей улыбкой, которую у Ловино уже не было сил видеть. — Я скучал по тебе на прошлой неделе. Ловино не ответил. Он отвёл взгляд от этой улыбки, опустил руки на свои колени, беспокойно покручивая веточку розмарина. Антонио сохранял тишину, чтобы Ловино ответил, прежде чем сам её нарушил: — Ты в порядке? Ловино кивнул. Он знал, что должен быть тем, кто спросит это у Антонио. Но он этого не сделал — не смог. Пусть даже облегчение от вида Антонио, в добром здравии стоящего перед ним, ослабило его тело, Ловино был просто не в состоянии произнести эти слова. Антонио ждал в безмолвии пару секунд, которые начали ощущаться как часы, прежде чем Ловино выпалил: — Дедушка сказал нам, что с тобой всё в порядке. Феличиано беспокоился. — Он беспокоился? — голос Антонио был почти позабавленным. — Ты беспокоился? Ловино с трудом мог вынести это давление. Почему Антонио не мог оставить его одного, почему ему нужно было стоять здесь, улыбаясь и задавая вопросы, на которые Ловино не мог ответить… Что Антонио ожидал? Чего он хотел? Ловино ощутил, как пот начинает собираться у шеи. Ему нужно было уйти, прежде чем он потерял контроль и прокричал: — Я рад, что ты в порядке. — Он поднялся на ноги. — Теперь мне надо идти. — Ловино, подожди. Почему у него не было другого выбора, кроме как остановиться… почему у него не было иного выбора, кроме как подождать, пока Антонио продолжит? — Они сказали мне, что ты заходил в кантину. Когда я был ранен. Ловино стиснул зубы, не сводя взгляд с кухонной двери в другом конце сада. — Да. Антонио шагнул к нему. Дыхание Ловино участилось, даже когда он отвернул голову в сторону. — Я был рад услышать, что ты… что ты беспокоился. — Я волновался за общее дело, — Ловино сказал это слишком быстро. — Конечно, — Антонио сказал это слишком спокойно. Ловино положил руки в карманы и поворошил ногой землю. Этот разговор был очень трудным. Он не знал, что сказать, что Антонио хотел, чтобы он сказал, что он сам хотел сказать. Наконец он заставил себя перевести взгляд обратно на Антонио, но глаза последнего возвращали слишком много воспоминаний. О словах, произнесённых годы назад… Возможно, однажды ты поймёшь... О произнесённых всего неделю назад… У меня есть… чувства к тебе, Ловино… Это воспоминание разнесло волнительный, жаждущий трепет по венам Ловино. Он ощутил, как близко был к тому, чтобы сдаться… Но он не хотел в это погружаться. Ловино не хотел и не мог чувствовать этого, не мог это принять. Ему нужно было прекратить это сейчас же. Ловино закрыл глаза и выдохнул все свои бесполезные надежды, свои разбитые желания. Затем он открыл глаза и проговорил: — Ты помнишь, Антонио… первую ночь после своего возвращения. Наш разговор в этом саду. Слова, которые ты мне сказал. — Да. — Выражение лица Антонио было почти полным надежды. Но от этого было слишком больно, так что Ловино отвёл взгляд. — Ну, я просто… я лишь… я хотел, чтобы ты знал, что… я… — О Боже, он собирался сказать это… Он пытался убедить себя, что делает это ради Антонио в той же мере, что и ради себя. — Я не испытываю к тебе подобных чувств. Антонио удивлённо моргнул. — Ох. — Он нахмурился в замешательстве, выражение его лица было неуверенным. — Но, Ловино… — Тебе нужно это знать. — Так было лучше для него, лучше для Антонио, лучше для всех… — Извини, но почему-то я начал думать, что… — Нет! — Ловино не мог позволить Антонио ослабить его решимость. — Слушай, это легко понять. Я ничего к тебе не чувствую. И никогда не буду. Так что прекрати это. Прекрати смотреть на меня, прекрати дарить мне всякое и прекрати называть меня своим «corazón», потому что я знаю, что это значит! — Ловино почти споткнулся на этих словах. Это было слишком больно… слишком больно говорить эти вещи и видеть выражение лица Антонио, но Ловино пытался убедить себя, что будет намного больнее принять правду, поэтому он продолжил: — Я не такой, как ты, Антонио. Я ничего к тебе не чувствую, потому что это ненормально и, если честно… если честно, это к тому же совершенно отвратительно. Ловино мог видеть, как эти слова ударили по Антонио. Тот слегка вздрогнул, его лицо побледнело, а взгляд упал к земле. — Ох. Я понимаю. — Ты слишком многого ожидаешь. И ты слишком явно показываешь свои чувства. Поэтому я… я… — Ловино заколебался, но быстро продолжил: — Я прошу тебя скрыть их. Антонио кивнул, его руки были сжаты в кулаки, а челюсть стиснута. Затем он испустил небольшой вздох, пожал плечами и улыбнулся Ловино. — Я попробую, Ловино. В будущем постараюсь вести себя более подобающе. — Ловино быстро заморгал, стараясь дышать сквозь свои собирающиеся слёзы и крушение в своей груди, и ощущая его яркий взгляд и улыбку словно нож. Антонио чуть наклонил голову. Его акцент всё усиливался, пока он говорил. — Я приношу свои извинения за все мучения, которые я тебе причинил. Это было непростительно с моей стороны. Я также извиняюсь за то, что перепутал свои эгоистичные желания с реальностью. — Антонио развернулся, и Ловино пришлось подавить своё рыдание, пришлось остановить себя от попытки протянуть руку и остановить его. Антонио на мгновение задержался у задних ворот. — Но, Ловино. Я никогда не стану извиняться за любовь к тебе. Когда Антонио вышел за ворота, Ловино сел у стены, опустил голову на ладони и наконец позволил слезам пролиться. Он пытался убедить себя, что это было правильно, что он защищал своё сердце, что он ограждал себя от боли. Но он не смог остановить ту мысль, которая кричала ему, глупо и настойчиво. Как вообще что-либо может причинить больше боли, чем это? . Рождество 1934 Деревня в Германии . — Так вот, Антонио, что случится, если этот твой один единственный человек решит, что не испытывает к тебе подобных чувств? Гилберт громко застонал. — Неужели мы опять говорим об этом? — Ох, тсс, пей свой глю вайн. — ГЛИНТВЕЙН! — прокричал Гилберт, прежде чем сделать ещё один большой глоток. Стол перед ними был заполнен пустыми тарелками, наполовину полными бутылками и скомканными цветными бумажками, последними остатками поистине великолепного Рождественского ужина. Никто так не отмечает Рождество, как немцы. — Что ж, — сказал Антонио, пытаясь придумать, как ответить на вопрос Франциска. — В этом и риск, да? Ты не можешь перестать любить другого человека, и ты не можешь контролировать, что этот человек чувствует. Если человек не любит тебя… — Антонио пожал плечами. — Он тебя не любит. Франциск выглядел потрясённым. — Как же ужасно депрессивно! Ты хочешь сказать, что влюбишься всего один раз, и, если этот человек тебя не любит, тогда пропал твой единственный шанс? — Это несправедливо, правда? Но что я могу сделать? — Что ты можешь сделать, это неделю оплакивать его — очень много есть, очень много пить и заниматься непристойным, грязным, потрясающим сексом с незнакомцами, — а затем забыть его навсегда. Гилберт покачал своим бокалом перед лицом Антонио. — Нет, что ты можешь сделать, это распустить слухи, которые будут преследовать его вечность, так что этот маленький мерзавец никогда не забудет, как он связался не с тем парнем. Антонио закатил глаза. — Я не говорю о любви к кому-то в ожидании чего-либо в ответ. Я говорю о любви к кому-то по причине того, кем этот человек является. Из-за его манеры говорить, его улыбки, его борьбы; из-за того, что он говорит и во что верит; из-за всех чудесных, раздражающих, прекрасных, разочаровывающих, глупых, милых, смущающих вещей, которые он делает и которыми он является. Потому что это единственный человек во всём мире, который может заставить тебя наконец понять, насколько идеальным и запутанно удивительным человек может быть. И если этот человек не любит меня в ответ, это ничего не меняет, потому что я буду любить не из-за любви этого человека, я буду любить, потому что у меня нет другого выбора. — Антонио. — Гилберт покачал головой и разочарованно вздохнул. — Вот же ты глупый, мелодраматичный засранец. Антонио сверкнул ему широкой улыбкой. — Но брось. С такими речами никто не сможет долго оказывать мне сопротивление. Продолжение следует...