Besame Mucho

Просто чтобы быстро уточнить таймлайн. Эта глава имеет место осенью 1943, всего несколько месяцев до начала событий "Auf Wiedersehen, Sweetheart". С этого момента большие таймскипы между главами прекратятся. Осень, 1943 Италия . Антонио снился сон. Это должен был быть сон. Невозможно, чтобы что-то настолько чудесное, настолько красивое, что-то, к чему он так долго стремился, чего жаждал и желал, вообще могло происходить вот так, могло быть здесь, в его руках. Это снова ощущалось как тем давно прошедшим вечером в арендованном номере напротив революционной кантины. Этот мир был таким маленьким, безмолвным, спокойным; и только один человек существовал здесь. Ловино — очаровательный, сложный для понимания, потрясающий, разочаровывающий, идеальный Ловино. Ловино, держащий плечи Антонио своими лёгкими, верными руками, неуверенно прижимающийся к нему; его глаза слишком тёмные, а дыхание слишком частое. Антонио хотел его. Антонио страстно желал его. Жаждал грешного прикосновения его кожи, аромата его волос, давления его бёдер и темноты в его глазах. Но нет, это было неправильно, и Ловино не понимал; но он был таким красивым, таким тёплым, мягким и задыхающимся, таким чертовски светлым, и тёмным, и соблазнительным, что Антонио не знал, был ли он в силах остановить это… Но это не было то, что было четыре года назад. Потому что, когда Ловино поднял на Антонио глаза со своими большими тёмными ресницами, его вспыхнувшее лицо принадлежало не тому очаровательному пятнадцатилетнему мальчику тем знойным вечером, а тому красивому, всё ещё сложному для понимания, всё ещё разочаровывающему, всё ещё идеальному юноше, которого Антонио всё ещё жаждал. Поэтому на этот раз, когда Ловино простонал, Антонио не оттолкнул его. Потому что, если это был сон, то можно было сдаться, закрыть на это глаза и послать к чёрту все последствия. А если это не был… ох, если это был не… И поэтому Антонио сдался. Он притянул Ловино к себе, схватил его узкие бёдра и прижал к своим. Ловино запрокинул голову, и его стон перешёл в имя: «Антонио…». Антонио не могло это снится, потому что это было слишком реальным, слишком идеальным. Он чувствовал каждое прикосновение Ловино как электрический разряд, теряя себя в пульсирующем, растущем, обжигающем желании… Волосы Ловино, губы Ловино, его кожа, его дыхание, его руки, шея, его тёмные, тёмные глаза… Но Антонио проснулся, так же, как и всегда. Со своим учащённым сердцебиением и сбитым дыханием, с трепещущим высвобождением и взмокшими от пота простынями. Со стоном разочарования, что, опять же, это было всего лишь сном. Он растянулся на своей крошечной кровати, ощущая конечности безвольными и ослабленными; последнее покалывающее, пульсирующее наслаждение медленно спадало с его лихорадочной кожи. Он поморгал глазами, чтобы сфокусироваться, и его вздымающаяся грудь начала замедляться, в то время как ранние первые лучи солнца стали пробиваться сквозь занавески и освещать унылую, грязную арендованную комнату. Антонио пробежал рукой по своим немытым, взмокшим от пота волосам, неожиданно для себя ощутил растущий, переполняющий смех в своей груди и взглянул на мокрую простынь, обмотанную у его бёдер. Можно подумать, что он до сих пор был подростком. Он тихо посмеялся и поднялся на ноги, поспешил распахнуть шторы и весело улыбнулся золотому итальянскому утру. Сегодня был прекрасный день. Потому что сегодня Антонио направлялся на юг. А юг означал только одно. Ловино. . Ловино сидел у садовой изгороди, рассеянно перебирая струны своей гитары, напевая себе под нос, пока лёгкий дождь из золотых осенних листьев проплывал в саду. Феличиано недавно отправился на рынок, и Ловино не был уверен, куда ушёл дедушка Рим. Дедушка всегда был непривычно мрачным в это время года — только пару лет назад Ловино узнал, что в это время года ушли из жизни его мама и бабушка. Так что Ловино сидел в саду в одиночестве — к чему он уже привык к настоящему моменту — к одиночеству. Наедине со своими мыслями, своими страхами и воспоминаниями. Все они в конечном счёте неизменно вращались вокруг одной старой одержимости. Уже прошло больше года со лжи Ловино; целый год после его фальшивого, разбивающего сердце, изменившего жизнь заявления Антонио. Год увеличивающегося присутствия немцев в этой деревне, растущих контратак, бомб, казней и подозрений. Год, который Ловино погружался в Сопротивление настолько, насколько ему позволяли; сопровождал Рима на каждой миссии, на которой мог, сосредоточенно слушал на каждом собрании, следил за Феличиано и старался о нём заботиться. Год, в течение которого Антонио приезжал и уезжал, проводил несколько дней в городе, в номерах напротив кантины, оставался ровно столько, чтобы предоставить информацию, которую он знал, и, возможно, организовать подрыв или диверсию. Ровно столько, чтобы вызвать у Ловино душевную боль, снова вынести на поверхность его горе. И всё же Ловино продолжал упрямо повторять себе одну вещь. Эта незначительная боль, которую он ощущал, не шла ни в какое сравнение с той болью, которую он бы ощутил, если бы сдался, была ничем по сравнению с теми проблемами, которые бы появились между ним и дедушкой Римом. И пусть, если бы Антонио погиб завтра, это всё же и сломило Ловино, но это не шло бы в сравнение с тем опустошением, которое он бы ощутил, если бы позволил себе любить его; полностью осознавал, кем они могли бы стать; чувствовал всё то, что ему приходится терять. Нет. Эта боль была предпочтительней. И тем не менее, Антонио всё ещё смотрел на Ловино. Всё ещё улыбался ему, всё ещё осторожно задавал вежливые вопросы; как у него дела, как он справлялся с нарастающей опасностью, как у него шло обучение игре на гитаре. Лицо Антонио до сих пор озарялось, когда Ловино входил в комнату; до сих пор он произносил имя Ловино по-другому. До сих пор, после стольких лет, Антонио смущал Ловино, и до сих пор он не мог понять этого. Как мог Антонио быть так добр с ним, когда Ловино поступал с ним так ужасно? Что он вообще мог разглядеть в нём? Как долго всё это будет продолжаться? И почему Ловино не хотел, чтобы это кончалось? Ловино едва ли помнил, какой была жизнь до войны, до того, как она превратилась лишь в саботаж немецких солдат и ожидание Антонио. Ловино продолжал наигрывать мелодию на своей гитаре, наблюдая, как его пальцы скользят по струнам, вслушиваясь, как его неразборчивое напевание медленно переходит в слова. Ловино не стал бы петь ни для кого. Но временами он ловил себя на том, что подпевает, и, прежде чем он опомнился, он осознал, что играет и поёт ту песню, которую впервые услышал от Антонио годы назад. Ловино напевал слова мягко, тихо, как будто даже в этом безлюдном саду он боялся, что кто-то мог подслушать и высмеять его. «Dearest one, if you should leave me, Each little dream will take wing and my life would be through. Bésame mucho, love me forever and make all my dreams come true.» «Дорогой мой, если ты должен покинуть меня, Каждая моя мечта улетит и моя жизнь завершится. Bésame mucho, люби меня вечность и преврати все мои мечты в реальность.» Ловино потерял себя в этих словах и в воспоминаниях, улыбнулся своим тихим грёзам, поднял взгляд и на мгновенье стал уверен, что спит. Потому что Антонио стоял прямо перед ним. Стоял спокойно и непринуждённо, гонимые ветром листья пролетали вокруг него, он добродушно улыбался, его сверкающие глаза были зелёными как трава — то самое изображение из воспоминаний Ловино о том моменте, когда тот впервые ушёл столько лет назад. Ловино умолк, прекратил играть и просто внимательно смотрел на него. Мгновения пролетали в тишине, пока Антонио в конце концов не заговорил: — Ты так красиво поёшь, Ловино! Мне даже неловко. Ловино нервно и смущённо заправил волосы за ухо. Антонио не было несколько недель, и Ловино был сбит с толку его неожиданным появлением. — Не лги. Взгляд Антонио потеплел. — Я бы никогда не солгал тебе, Ловино. Ловино ощутил вспышку вины от этих слов, из-за своей же мучительной лжи. — Ты снова вернулся. — Это была малозначительная фраза, но что он ещё мог сказать? — Да. — Антонио многозначительно посмотрел на землю рядом с Ловино. — Могу я сесть? Ловино кивнул, и Антонио сел. Ловино повернул голову, облокотив её о стену, поднимая взгляд на Антонио. И они просто смотрели друг на друга. И это не ощущалось некомфортно, или странно, или неправильно — просто смотреть в эти зелёные глаза. Сердцебиение Ловино ускорилось, как и всегда, но он не чувствовал то старое пугающее, головокружительное напряжение. Лишь спокойный трепет, почти успокаивающее биение, такое же ласковое и нежное, как танцующие на ветру листья. Это ощущалось как облегчение — как будто он ждал кого-то так долго, и тот наконец вернулся. Но, в конечном счёте, это именно тем и было. Ловино остановил себя, прежде чем успел улыбнуться Антонио в ответ, и опустил взгляд на гитару. — Дедушки нет дома. — Я подожду. Если это не доставит проблем. Ловино кивнул и пробежался руками по гитаре. Тишина слишком затянулась, прежде чем он почувствовал, что должен был заполнить её: — Феличиано на рынке. — О, правда? Ловино снова кивнул. Какой же малозначительный и бессмысленный разговор, и всё же впервые за недели Ловино почувствовал себя не таким одиноким. Обычно он не сидел рядом с Антонио так спокойно, но он был слишком переполнен облегчением и тихой радостью, чтобы даже попытаться огрызнуться, или начать спорить, или нахмуриться. Может, он устал от этого. И он уже не хотел, чтобы Антонио уходил. — Возможно, сегодня ты можешь остаться на ужин. — Чёрт побери, он не думал в самом деле сказать это. И дыхание Антонио просто перехватило? Тот сразу же прикрыл это смехом. — Ловино! — восхищённо воскликнул он. — Как хорошо, что ты предложил! Я бы с радостью остался! — Только не радуйся так сильно, придурок, — проворчал Ловино, раздражённый, пусть даже его сердцебиение и участилось. — Я просто уверен, что дедушка захочет поговорить с тобой. — Конечно! О, Ловино ненавидел это — как Антонио соглашался с ним в этой весёлой, несерьёзной манере. Он ненавидел, как от этих слов разгоралась его кровь, как от этого смеха скручивался его живот. Он ненавидел, как до сих пор не мог контролировать тот эффект, который Антонио производил на него. — Так, — сдержанно сказал он, пытаясь звучать так, будто ему всё равно. — Как долго ты пробудешь на этот раз? — Это не от меня зависит. — А от чего? — От тебя. Щёки Ловино загорелись, а по спине прошла дрожь. Антонио же просто звучал так, будто пытался не засмеяться. — Ох, — сказал Ловино, взволнованный и пытающийся скрыть это. — У тебя есть важные дела где-нибудь ещё? — У меня везде есть важные дела. И здесь тоже. Но я не хочу, чтобы тебе было некомфортно. — На этом Ловино наконец поднял взгляд, но Антонио лишь улыбнулся. Эта улыбка, которая пробуждала всё, которая наполняла его невыносимыми эмоциями; страхом и замешательством, желанием и страстью. Эта ослепительная улыбка, которую становилось всё невозможнее выносить с каждым визитом Антонио. — Всё это время у тебя всё было хорошо? — Ловино молча кивнул. Антонио всегда поддерживал их беседу при его молчании. — Мне жаль, я пропустил твой день рождения. Подумать только, тебе уже двадцать лет! — Антонио драматично вздохнул. — Годы бегут всё быстрее и быстрее. Так и было. Ловино резко и тихо выдохнул в изумлении. Жизнь вокруг них изменялась, и всё же всегда это чувство оставалось прежним, это неизменное, невыразимое словами что-то между ними. Это что-то, что Ловино не мог изменить и не знал, хотел ли. — Где ты был последние месяцы? Антонио наклонился к Ловино, поиграл бровями и театрально прошептал: — В тридевятом царстве и волшебной стране! Ловино усмехнулся и закатил глаза. — Ладно, не рассказывай. Не то чтобы мне было интересно, знаешь. Антонио нахмурился и тяжело облокотился обратно об стену. — Ох, с тобой не весело. Во Франции, если хочешь знать. И близко не так интересно, да? Ловино сразу же почувствовал себя возмущённым и оскорблённым, его щёки горели от волны смущения и злости. Не весело… Он ощутил, как спокойствие ускользает, заменяясь старой, знакомой, обиженной яростью. — То есть я скучный, ты это имеешь в виду? Антонио резко повернул голову и растерянно моргнул. — Прошу прощения? Конечно же он был скучным, конечно же у Антонио не было для него времени, конечно же это было не весело… — Со мной не весело, значит я скучный. Это, должно быть, ужасно неинтересно говорить со мной. Что ж, если я такой невесёлый, тогда ты можешь… Над чем ты смеёшься, придурок? Знакомый смех Антонио был таким же глубоким и страстным, как и всегда. — Ох, Ловино, ты представляешь собой многое, но скучный это, несомненно, не одно из этого многообразия. На самом деле, я всегда жду твоей реакции. И вот, когда я думаю, что уже знаю наперёд, затем пам! — Антонио щёлкнул пальцами и подмигнул. — Ты берёшь и удивляешь меня. Ловино сердито посмотрел на него и открыл рот, но он не смог ответить на эти слова, на этот игривый тон, которым Антонио произнёс их. Поэтому он тяжело вздохнул и опустил взгляд. — Заткнись. На мгновение повисла тишина, будто Антонио на самом деле впервые последовал мрачному приказу Ловино. Однако это длилось недолго. — На этот раз во Франции я был по личным причинам. Это привлекло внимание Ловино, и он сел ровнее, немного заинтересованный. — Ох. Личным? — Да. — Глаза Антонио блеснули, его широкая улыбка уменьшилась до крошечной ухмылки на губах. — Я женюсь на очаровательной француженке, разве ты не слышал? Внезапный гул пронёсся сквозь уши Ловино. Его щёки похолодели, когда кровь сошла с лица. Он даже не мог думать о том, чтобы спрятать свою реакцию, слишком ошеломлённый, слишком шокированный, слишком охваченный чувствами. Его конечности сомкнуло; его дыхание перехватило. Он мог только уставиться пустым, оледеневшим, полным ужаса взглядом. Воздух стал мутным, горячим и удушающим, в то время как весь мир разбился, рухнул, разрушился вокруг него… — …вино… Ловино! Ловино, я шучу, дыши. — Ловино снова смог слышать, и полные тревоги слова Антонио прорезались сквозь окутавший его туман. Он снова смог видеть, и Антонио появился перед ним, обеспокоенный, машущий рукой перед его лицом. — Я всего лишь пошутил, Ловино, нет никакой француженки, на самом деле я не собираюсь жениться… Ловино сделал глубокий судорожный вздох. О Боже, как неловко, как глупо… — Будто мне есть до этого дело! — практически прокричал он, затем тут же опустил взгляд на свою гитару, сцепив руки вместе, сгорая от стыда. — Я просто был… удивлён, что кто-то хотел бы выйти за тебя, придурок. Ловино ещё раз глубоко вздохнул и на мгновенье закрыл глаза. К счастью, Антонио не смеялся. Напротив, он просто продолжил, как будто ничего не произошло: — На самом деле я пытаюсь выследить своего старого друга-француза. Его зовут Франциск. Раньше я проводил несколько недель каждого времени года с ним и другим нашим другом, Гилбертом. Немцем. — Антонио тихо посмеялся. — Но ему бы не понравилось, что я сказал так. Он всегда считал себя пруссаком. — Ловино молча слушал, уделяя время успокоению своего сердца и самого себя, пока Антонио беззаботно рассказывал, избегая взгляда Ловино с несвойственной ему тактичностью. — О, мы так веселились и хорошо проводили время. Жизнь была прекрасна. Лето в окрестностях Франции; езда на велосипеде по маленьким деревням лишь с хлебом и вином в наших рюкзаках, сон где бы мы не упали — на пронизанных лавандой вершинах гор или же в маленьких переулках Парижа. Зимы в Германии; питьё шнапса у огня в мюнхенских пивных, катание на санях у границы со Швейцарией, Рождество в Берлине с выслушиванием военных историй дедушки Гилберта и поддразниванием дисциплинированного, серьёзного младшего брата Гилберта. И Испания. — Зелёные глаза Антонио потеплели, сияя под солнечным светом, когда он улыбнулся, смотря в небо. — Ох, Ловино. Если бы ты только мог увидеть Испанию весной. В целом мире нет более прекрасного места. И не важно, на юге ли ты — тёплые дни на золотом песке и многолюдные ночи в оживлённых кантинах; или же на севере — обширные цветочные поля и узкие извилистые улочки, ведущие к скрытым, многовековым уединённым местечкам. И всегда только мы втроём. Обретаем воспоминания на всю нашу жизнь. Ловино нашёл себя как всегда очарованным словами Антонио, радостью и страстью на его лице. Он почти что мог видеть то, что тот описывал; почти что мог ощущать его восторг. — Одним летом, — сказал Антонио, его улыбка была такой же мечтательной и отдалённой, как и взгляд его сияющих зелёных глаз, — думаю, это был 1935 год — мы решили попробовать пойти настолько далеко, насколько вообще было в наших силах. Полагаю, целью была Новая Зеландия. Мы добрались лишь до Египта. Ловино почти охнул, но сдержал себя. Он попытался не звучать настолько же изумлённым, насколько ощущал себя: — Ты был в Египте? — О, да. — Антонио широко улыбнулся. — Гилберт был убеждён, что мог решить все загадки во вселенной, настроив себя на мистическую энергию великих пирамид. — Ох, — сказал Ловино, неуверенный, что это вообще означало. — И, эм… он решил? — Нет. — Антонио позабавлено фыркнул. — Зато он заработал сломанный нос в Каире после споров с торговцем антиквариата. После того как мы спаслись от группы вооружённых ятаганами головорезов и вытащили Франциска из борделя, мы провели ночь распивая дешёвое вино у подножья пирамид. И Гилберт достиг своего великого прозрения. — Это какого? — спросил Ловино, не сводя взгляд с полного жизни и энтузиазма лица Антонио и очарованный его удовольствием от воспоминаний. Взгляд Антонио расфокусировался, пока он отвечал: — Что пирамиды это не больше чем интересное расположение камней. И там нет никакой мистической энергии. И единственное, что важно в этой жизни — это напиваться, веселиться и оставаться живым. Ловино опустил голову, чтобы спрятать свою небольшую улыбку. — Они, должно быть, много значат для тебя. У меня никогда не было таких друзей… или, что ж, вообще никаких, по правде говоря. Антонио снова опустил взгляд на Ловино, возвращая к нему всё своё внимание, и его глаза снова сфокусировались. — Это тебя расстраивает? — Нет, — честно ответил Ловино. — Люди сбивают меня с толку. — Люди хотят то, что легко. — Антонио коротко рассмеялся. — Но ничто по-настоящему стоящее не даётся легко. Ловино не знал, что тот имел в виду, но ощутил жар, и его дыхание перехватило, поэтому он вернулся к привычной хмурости и сменил тему на предыдущую: — Ну, неважно. Ты нашёл своего друга? Антонио вздохнул, его улыбка спала. — Нет. Он из французской разведки, и поэтому его очень сложно выследить — даже для меня. — Зачем ты пытаешься найти его? Антонио пожал плечами. — Я хотел бы знать, жив ли он. Он важен для меня. — Ох, — сказал Ловино, пытаясь игнорировать колющую волну ревности, обжигающую кровь. — Так ты и он… — Нет. Никогда. — Антонио произнёс это быстро, но затем задумчиво наклонил голову. — Ну, если не считать тот случай в Памплоне, когда это чуть не случилось. — Он присвистнул. — Я всё ещё в долгу у Гилберта за это. Ловино неловко чуть отодвинулся. Он не хотел знать больше об этой истории. — А что насчёт Гилберта? Ты знаешь, жив ли он? Антонио ответил не сразу, его выражение лица медленно мрачнело. — Нет. Я не знаю. Гилберт… — Антонио осёкся, покачал головой и вздохнул, коротко выдохнув разочарование и сожаление. — Гилберт вступил в немецкую армию. Думаю, сейчас он на Восточном фронте. — Он… что? Вот дерьмо! — Ловино был шокирован, поражён. — Твой друг нацист? — Нет, — твёрдо сказал Антонио. — Нет, я этого не говорил. Я сказал, что он вступил в немецкую армию. Он бы никогда не примкнул к этой ненавистной партии. Он введённый в заблуждение дурак, да. Но он хороший человек. — Антонио пристально и серьёзно посмотрел в глаза Ловино. — Не каждый немец — нацист, Ловино. Ловино почти стало стыдно. Он даже никогда раньше не рассматривал это вот так. Когда Антонио выражал своё мнение или констатировал факт, он делал это так уверенно, так пламенно. Ловино действительно много не знал об Антонио, даже сейчас, почти пять лет спустя с того момента, как тот ворвался в его жизнь, перевернул всё вверх дном и сделал этот странный, сложный мир ещё более трудным для понимания, чем тот и так был. — Зачем ты это делаешь? — вдруг спросил Ловино. Он осознал, что никогда не спрашивал. Он так и не знал, почему Антонио занимался этим. — Ты даже не итальянец. Зачем ты так рискуешь ради Италии? Антонио посмотрел на него внимательно, с любопытством. — Из-за того, против чего мы боремся. — Германии? Губы Антонио изогнулись в крошечной улыбке. — Не Германии. — Фашизма. Антонио вначале не ответил. Его улыбка спала, глаза помрачнели, и он выглядел так, будто обдумывал про себя. Он облокотился головой о стену и скрестил вытянутые ноги. Когда он заговорил, его голос был спокойнее, тише: — Я всегда свободно плыл по ветру, Ловино. Конечно, Испания всегда была мне домом, но я путешествовал везде, куда только мог дойти — по всей Европе. Я любил просто следовать за солнцем. Я никогда не оставался где-либо слишком долго — у меня никогда не было плана; не было причины. Никогда не было цели. Думаю, поэтому я был таким счастливым. — Антонио испустил полный противоречивых чувств и сдавленный смешок, затем закрыл глаза. — Но так было до. — До чего? — Ловино ощутил дурное предчувствие, пока спрашивал. Антонио нахмурился и судорожно сглотнул. Он медленно открыл свои глаза и пустым взглядом уставился на ряды трав и цветов. — Апрель 1937. Я путешествовал по Испании. Я знал, что там была гражданская война, конечно, но меня никогда не беспокоили разговоры о фашистах и республиканцах, религии и монархии. Всё это ничего для меня не значило. Меня волновали другие вещи. — Лицо Антонио совсем немного просияло. — Люди, которых я встретил на дороге, их дома, истории и еда. Нахождение фермы, на которой я мог поработать неделю или две. Симпатичные девушки и юноши в кантинах и смеющиеся дети, которые следовали за мной по улицам и танцевали у моих ног ради томатов из моего рюкзака. И я нашёл всё это на севере, в незатронутом войной месте, в прекрасном городе басков под названием Герника. Сердце Ловино подскочило, когда он вспомнил. — Ты раньше уже упоминал Гернику. С дедушкой. — Антонио кивнул. Живот Ловино по ощущениям стянуло узлом, его мышцы сжались от напряжения, пока он ждал. — Что там произошло, Антонио? Антонио снова тяжело сглотнул, и его руки сжались в кулаки. Было очевидно, что ему всё ещё было больно вспоминать это. — Это был яркий, солнечный вечер — базарный день, поэтому улицы были заполнены. Я выходил из таверны, полной вина и смеха, когда услышал первый рёв. Мы все подняли взгляд и увидели появляющиеся в небе самолёты — их большую группировку, направляющуюся прямо к городу. Я не знал, чьи они были, или что происходило, а потом… потом… — Антонио вдруг стал выглядеть озадаченным, будто бы после стольких лет до сих пор не мог понять. — Потом всё просто… взорвалось. Это было так неожиданно, что я не мог даже думать. Единственное, что я понял, это что мир раскололся на части, и не было ничего кроме красного, чёрного и ослепительных взрывов, настолько громких, что они были более чем оглушительные. Только крики были ещё громче. Люди бежали отовсюду, но бежать было некуда. Мне потребовалось так много времени, чтобы осознать, что самолёты бомбардировали. Я упал в дверном проходе, наблюдая, как здания взрываются огненными шарами, как трясёт улицы, как бегущие и кричащие люди падают на землю — пули. — Антонио горько рассмеялся. — Можешь в это поверить? Лётчики даже стреляли пулями. — Кулаки Антонио немного дрожали. — Поначалу я не мог ничего чувствовать. Всё было слишком нереально. Но затем это ударило по мне — сильнейший ужас, который я когда-либо испытывал. Я знал, что скоро погибну, но мог лишь лежать в дверном проёме и ждать. Я всё ждал, когда же это закончится, но оно не прекращалось, это всё лишь продолжалось, и продолжалось, пока я уже не мог даже слышать крики. — Лицо Антонио исказилось в страдальческом выражении, которое Ловино никогда прежде не видел; и больше никогда не хотел видеть снова. Тот глубоко вздохнул и продолжил: — Но наконец это закончилось. Я заставил себя поднять взгляд, и небо было чистым, но я всё равно долго не мог пошевелиться. Крики раздались снова. Я не знал, куда шёл, поэтому просто продолжал идти. Я хотел помочь, пытался помочь, но слишком много людей нуждались в помощи — окровавленные, умирающие, обгоревшие, без рук, без ног… — Антонио умолк на мгновение, его голос совсем ослаб. Он закрыл свои округлившиеся глаза, с дрожью вздохнул и продолжил ещё тише, чем прежде: — Умершие покрывали собой разгромленные, дымящиеся улицы. Когда я дошёл до городской площади — там было ещё хуже. Целый город был уничтожен. Чёрный дым и бушующий огонь, запах горящей плоти и повсюду… просто повсюду лежали люди — раненые, кричащие, потрясённые, мёртвые… так много мёртвых… сотни… Ловино весь оцепенел от потрясения: его руки, спина, глаза. Он ощутил себя застывшим от ужасающего тумана в голове. Он отказывался это понимать. — О Боже мой. Но… почему? Там же были солдаты или?.. — Нет. — Антонио покачал головой и фыркнул с грустной иронией. — Нет. Это был эксперимент. Живот Ловино скрутило от леденящей тошноты. — Эксперимент? — Испытание для военно-воздушных сил нового фашистского немецкого правительства. Чтобы посмотреть, на что способны их бомбардировщики. Чтобы посмотреть, что потребуется для уничтожения города. Чтобы посмотреть, как легко они могли истребить гражданское население. И был испанский фашистский лидер, который позволил этому произойти в своей же стране. Который практически пригласил их. Ловино был шокирован, потрясён. Это было слишком ужасно. Как мог Антонио пройти через всё это и всё ещё улыбаться так жизнерадостно, всё ещё смеяться, как он всегда делал? Ловино не знал, что сказать. Слова по типу «мне жаль» казались просто пустыми для чего-то вроде этого. Что ещё Антонио видел… что ещё было за этими смеющимися зелёными глазами? — Меня никогда не волновало правительство, — продолжил Антонио. Казалось, его не расстраивало молчание Ловино. — Никогда не было дела до политики, и в каком-то смысле до сих пор нет. Я только знаю, что если я могу сделать что-нибудь, чтобы остановить напрасные смерти невинных людей… смерти из-за войны, не их войны… смерти из-за чёртового эксперимента… тогда я сделаю это. Ловино не мог ответить. Не мог говорить. Что здесь вообще можно ответить на самые благородные слова, которые он когда-либо слышал? — Ох, — наконец сказал Ловино, холодок пробежал по его коже, когда повеяло прохладным ветром. — Я и не знал… Я никогда… — Хотел бы я, чтобы тебе не пришлось узнать, Ловино. Но это то, почему я занимаюсь этим. Почему я выискиваю всё, что могу, с обоих сторон в этой войне, почему я беру у людей информацию и использую её, чтобы предотвратить любое кровопролитие, какое смогу. Это не так уж много, на самом деле. Но раньше у меня никогда не было цели. — Антонио пожал плечами, затем взглянул на Ловино с небольшой улыбкой; его растрёпанные каштановые волосы спадали на его красивое лицо. Впервые Ловино подумал, что тот выглядел старше. — Теперь есть. Ловино почувствовал, как его сердце переполнилось чувствами, и его невольное восхищение возросло. Он никогда толком не думал, почему Антонио втягивает себя в такую опасность. Его лишь всегда пугало, что тот так делал. Но, конечно же, Антонио осознавал риск — он знал, и всё же делал. Ловино вдруг ощутил что-то наподобие стыда, от которого вспыхнули щёки. Потому что он знал, что никогда не смог бы быть настолько храбрым. Сказать было нечего, и Ловино бездумно начал перебирать струны гитары. Безмолвные секунды растянулись в минуты, и осенние листья танцевали на ветру вокруг них, пока тихий, мягкий вечер медленно проходил мимо. Ловино, беззаботно перебирая струны, наигрывал обрывки мелодий, ощущая на себе взгляд Антонио, ощущая его теплоту рядом с собой, и та заменяла недавнюю пустоту одиночества. Ловино потерял счёт прошедшего времени, прежде чем Антонио снова не заговорил: — Извини, если я заставил тебя чувствовать себя некомфортно, Ловино. — Нет, — быстро сказал Ловино, его шея горела, пока он не сводил пристальный взгляд со своих пальцев, перебирающих струны гитары. — Знаю, тебе, должно быть, тяжело, когда я рядом… зная, что я чувствую. Сердце Ловино забилось быстрее; покалывающее и успокаивающее тепло заполнило его грудь, вместе с той старой, знакомой, почти болезненной нервозностью, которая никогда толком и не проходила. — Ох. До сих пор? Антонио испустил короткий, тихий смешок, который был больше похож на вздох. — Всегда, Ловино. Знал ли Антонио, как Ловино себя чувствовал? Хотел ли Ловино, чтобы он знал? Конечно, это было сложно, но Ловино решил, что пусть лучше всё будет сложным с Антонио здесь, чем тот уйдёт. — Я уверен, у тебя есть важные дела здесь, — сказал Ловино, спотыкаясь на словах. — Ты… тебе лучше остаться. Ради дела. — Тишина. Ловино продолжил играть на гитаре, и, не успел он осознать это, как стал выводить, перебирая струны, мелодию «Bésame mucho». Ловино почувствовал, как напряглись его плечи, и дыхание перехватило, но по какой-то причине, которую он не мог постичь и объяснить себе, он продолжил. Он проиграл всю мелодию, Антонио неподвижно сидел рядом с ним, и листья падали вокруг них, пока последние ноты не замерли на ветру, мягко проплывающем мимо. Ловино уставился на гитару в тишине, его шея горела, и он задавался вопросом, что он вообще пытался сказать, сказал ли он это, и понял ли это Антонио. Когда Ловино наконец поднял на него взгляд, на эти большие зелёные глаза и чуть приоткрытые губы, он осознал, что Антонио понял. Ловино быстро опустил взгляд. — Поэтому тебе лучше остаться настолько, насколько нужно. Остаток дня прошёл в медленном, спокойном изумлении весёлых мелодий и взглядов украдкой. Когда дедушка Рим пришёл домой, он, казалось, не беспокоился, увидев Антонио и Ловино наедине, — но, с другой стороны, как думал Ловино, исходя из его поведения за последний год никто бы не догадался, что он испытывал по отношению к Антонио что-либо кроме безразличной насмешки. Рим и Антонио исчезли в гостиной, чтобы поговорить, но Ловино остался в саду, пока небо не потемнело и звёзды не зажглись. Он прошёл в дом, мимо Феличиано, готовящего ужин, и бессмысленно болтавшего с ним, и, толкнув локтем, открыл дверь в гостиную. Он наблюдал, как Антонио попрощался с Римом и направился к входной двери; наблюдал, как тот улыбнулся, развернулся и ушёл. И Ловино ощутил такую душераздирающую боль в своей груди, что впервые задумался, было ли бы меньше боли, если бы он сдался. . Антонио сидел за импровизированным столом в подсобке Кантина Верде, рассеянно подпевая радиоприёмнику позади себя, проигрывающему новые популярные песни. Он вернулся всего день назад и уже был завален работой. Последнее время немцы держали под контролем этот город, но когда прилетят американцы… Пусть он и пытался сконцентрироваться, Антонио заметил, что его глаза и разум блуждают от документов перед ним, блуждают в том вчерашнем дне в саду Ловино. Он не был уверен, было ли хорошей идеей поделиться с Ловино своими воспоминаниями о Гернике. Он никогда раньше не открывал так свою душу, никогда не хотел ощущать ту боль, которую неизбежно приносило воспоминание этих событий. И всё же он хотел рассказать Ловино всё, хотел, чтобы тот знал всё. Антонио даже не был уверен, было ли это справедливо по отношению к Ловино, но тот же сам спросил, зачем он делает это, а Антонио не мог не быть честным с самым важным для себя человеком во всём мире. Но эти картины всё прокручивались в его голове. Обгоревшие, окровавленные и умирающие, которым он не мог помочь. Изувеченные тела, наполовину погребённые под обломками. Выжившие, которые сидели со стеклянным взглядом и ошеломлённые, и которые, бегая, выкрикивали имена близких. Антонио попытался вытряхнуть мучительные воспоминания из головы, вспомнить, зачем он истязал себя тем, что вытянул их на поверхность. Как же тяжело, даже недолго, было говорить о событиях, на подавление воспоминаний о которых ушли годы, но как Антонио мог лгать тому единственному человеку, который был для него целым миром? Как мог он скрывать какую-либо часть себя от Ловино? Вернув взгляд на стопку бумаг на столе, Антонио на мгновение задумался, кого он вообще пытался обмануть. Ему не требовалось проводить в этой деревне столько времени. Рим прекрасно справлялся с управлением этой группировкой Сопротивления и в одиночку. И всё же Антонио всегда тянуло сюда, он всегда пытался оставаться так долго, сколько мог, и никогда не хотел уезжать. Да, это была милая деревня. Да, ему нравился Рим и он обожал маленького Феличиано. Но тут была всего одна настоящая причина, по которой Антонио всегда, всегда возвращался снова. Антонио чуть вздрогнул, когда дверь впереди него открылась. Он поднял взгляд, мрачные воспоминания поблекли, и комната вокруг него озарилась светом. — Ловино! Ловино застыл, его рука всё ещё была на дверной ручке. Его глаза расширились, губы разомкнулись, и он незамедлительно опустил взгляд. — Ох. Я искал дедушку. Антонио улыбнулся. Он никогда не мог сдержать своей улыбки, когда Ловино входил в комнату. — Он вернётся через пару часов. Ловино кивнул, перенёс вес на другую ногу, провёл рукой по волосам, зачёсывая их назад. — Хорошо. — Ты можешь подождать, — с надеждой сказал Антонио, будто у него были хоть малейшие основания ожидать, что Ловино действительно останется. Однако, к его большому восторгу, Ловино снова кивнул. — Хорошо. — Пару мгновений Ловино неуверенно стоял, затем поспешно прошёл и запрыгнул на ближайший стол. Улыбка Антонио просияла, грудь наполнилась чувствами на этом знакомом жесте. Ловино никогда не сидел на стульях… он всегда предпочитал столы. Он всегда так вот болтал своими ногами, оглядывая комнату, будто выискивал что-то, слишком очевидно пытаясь избегать взгляд Антонио. Он всегда заправлял свои волосы за ухо этим привычным жестом, всегда смотрел в пол и рассеянно кусал губу, всегда постукивал пальцами по краю стола, поднимал свой взгляд, сердито смотрел на Антонио, хмурил свои брови, всегда спрашивал: — На что уставился, придурок? Антонио прикусил губу, чтобы остановить рвущееся наружу хихиканье. — Извини, Ловино. Антонио вновь опустил взгляд на список местных офицеров Гестапо, снова подпевая радио. Он ощутил взгляд Ловино на себе и задумался, понимал ли Ловино, насколько очевидным он был. Антонио был так уверен до прошлого лета, когда он всё-таки положил конец этим трём годам изгнания, наконец прекратил лгать себе, наконец вернулся в то место, которое звало его с того самого момента, когда он покинул своего прекрасного corazón с улыбкой, гитарой и щемящим, горьким сожалением. Он был так уверен, что Ловино вырос, чувствуя то же самое. Но тот разбил вдребезги надежды и мечты Антонио, довольно ясно дал понять, что никогда не будет испытывать к нему подобного. И Антонио поверил ему. Он ушёл, рассыпался на кусочки, напивался до потери пульса, кричал на звёзды и пробил дыру в стене таверны. Но спустя месяцы, когда он заставил, вынудил себя снова вернуться в эту деревню, всё медленно встало на свои места. Это стало слишком очевидно, слишком ясно; возможно, не для других, но Антонио был горд собой, что смог разглядеть ту часть Ловино, которую никто другой не мог. Ловино был неуверенным, нервным, испуганным. Но Антонио мог видеть, что было в этих золотых глазах; и он мог видеть, что Ловино хотел его. Антонио взглянул на Ловино, на его длинные пальцы, постукивающие по столу и убирающие его тёмные волосы с его тёмных глаз. Антонио задумался, что же заставило его так сильно уйти в себя. Конечно, Рим настолько оберегал своих внуков — слишком оберегал. И несмотря на то, насколько сильно Ловино думал, что всё знает, несмотря на его явную образованность и любознательность, эта деревня была единственным, что он когда-либо знал. Это было странно; этот конфликтный контраст у Ловино отчаянного желания большей ответственности в сопротивлении с его постоянным ничем не обоснованным страхом. Сводящего с ума неподатливого упрямства с его одурманивающей невинностью. Антонио хотел вывести его из всего этого, снять весь защитный слой, которым Ловино себя огородил. Он хотел узнать Ловино полностью, хотел знать, кем тот был, кем мог стать, и быть частью этого. Антонио хотел быть с ним, никогда с ним не разлучаться. Антонио просто хотел его. Антонио осознал, что Ловино смотрел в ответ прямо в то же мгновение, когда он узнал новую песню из радиоприёмника. Несколько нарастающих струнных тактов, и начались слова. Bésame, bésame mucho… Сердце Антонио подскочило, и он засмеялся, когда широко распахнутые глаза Ловино заметались между ним и радио. Ловино, очевидно, тоже узнал песню. Быстро, импульсивно Антонио отодвинул свой стул, встал, рискнул. Он подскочил к Ловино и протянул руку, широко и радостно улыбаясь. — Танец, mi corazón! Впервые Антонио употребил эти слова после того, как Ловино попросил его этого не делать, и он не сомневался, что Ловино откажется. Он ожидал, что тот нахмурится, выругается и сердито отмахнётся от него. Он не ожидал, что тот безмолвно уставится на него с роем эмоций, танцующих за его глазами, и рядом пересекающих лицо выражений, прежде чем кивнуть, встать и взяться за протянутую руку Антонио. Испанец бурно рассмеялся, радость наполнила его лёгкие и вены слишком сильно, чтобы сохранять тишину. Их руки немного запутались, когда Ловино отказывался положить свою на плечо Антонио, и они оба наконец не пришли к компромиссу, опустив свободные руки на талии друг друга. Антонио казалось, что его щёки треснут — Ловино не прекращал хмуриться. Песня была относительно новой; только Антонио слышал её всего пару раз, милая английская версия. Музыка началась довольно медленно, и, к удивлению, Ловино сразу же последовал за Антонио. У английской певицы был красивый голос, и перевод отлично подходил. Ловино сохранял небольшое осторожное расстояние между ними, а Антонио очень хотел почувствовать его ближе, притянуть его в свои руки и к своей груди. Но он заставил себя сохранять дистанцию, пока музыка нарастала, и он вёл его по комнате. Ловино идеально подражал его движениям, его бёдра двигались в такт, с лёгкостью находя трудноуловимый ритм. Антонио игриво сжал его руку. — Ты замечательный танцор, Ловино! Ловино поднял подбородок, его глаза просияли. Но он всё ещё отказывался улыбаться. — Я знаю. — Где ты научился так двигаться? — Антонио без труда вёл Ловино между столами, на мгновение прерываясь, чтобы оттолкнуть стул с прохода. Губы Ловино совсем немного дёрнулись вверх. — Мне не нужно было учиться. Я итальянец. Антонио откинул назад свои волосы, поиграл бровями и сверкнул Ловино своей самой обольстительной улыбкой. — Ах, но никто не танцует так как испанцы! — И будто в доказательство своей правоты Антонио двинул ногой в коротком, постукивающем шаге и закружил Ловино в паре решительных, точных и быстрых кругах по комнате. Ловино сдержал свой вздох и усилил хватку на Антонио. — Осторожнее, придурок, ты так уронишь меня на стол! Антонио воспользовался случаем, чтобы притянуть Ловино совсем чуточку ближе. — Ох, Ловино, как же мало ты мне доверяешь! Ловино свирепо посмотрел на него своими прищуренными, но сияющими глазами. — Как бы то ни было, не понимаю, почему это ты ведёшь. — Потому что я лучше танцую. — Не лучше. — Потому что я сильнее! Ловино немного покраснел. — Не сильнее! — Потому что я пригласил тебя на танец, вот почему. Ловино прикусил губу, и обжигающий пульс Антонио участился. О, Ловино так с этим боролся; он так старался не улыбаться. Антонио хитро улыбнулся, и у второго было время только чтобы опасливо приподнять бровь. На большой струнной музыкальной вставке Антонио подмигнул, откачнул Ловино в сторону и быстро закружил его. И Ловино засмеялся. Внутри Антонио всё сжалось, и тепло заструилось в его венах. О, это был самый чудесный звук, что он когда-либо слышал, — о, он должен заставить Ловино сделать это снова. Антонио притянул его ближе, затем сразу развернул Ловино и резко опустил его почти до пола. Ловино охнул, захлебнулся вскриком и не смог остановить очередной смех, срывающийся с его губ. Антонио ликующе рассмеялся и снова притянул его в свои руки. Ловино пытался сердито на него смотреть, но его красивые золотые глаза танцевали, а губы расплылись в улыбке, которую тот не мог сдержать. Антонио вновь повёл его в танце по комнате, Ловино плотно прильнул в объятия Антонио, на этот раз без осторожной дистанции между ними. — Говорил же, что я лучше танцую! — засмеялся Антонио. — Ну, если бы ты предупредил меня в следующий раз! — И какое бы в этом было веселье? — Антонио откачнул Ловино в сторону в последний раз, потом, притянув его, дважды закружил, а затем… Love me forever… Антонио снился сон. Это должен был быть сон. Музыка замедлилась и, казалось, прервалась, казалось, совсем остановилась. Тело Ловино прижалось к телу Антонио, их груди поднимались вместе, их руки были сцеплены, ладонь Ловино была на руке Антонио, и, ох, Dios, рука Антонио была вокруг его талии… Это было так давно. Так мучительно долго с того момента, как он вот так держал Ловино, и это было прямо как он и запомнил, и было непохоже на всё, что он когда-либо испытывал. Их взгляды встретились, и Ловино был так близко, его ароматные волосы и его тёмные глаза, внимательно смотрящие на Антонио, его губы были чуть приоткрыты, а дыхание чуть учащённым. Антонио смотрел в ответ, потерянный, неподвижный, и всё было замершим и безмолвным, кроме тех последних, медленных, тихих слов. ...and make all my dreams come true. Музыка подошла к концу. Ловино не пошевелился. Но, как и всегда, его мысли и эмоции танцевали в его глазах. Антонио ждал, с трудом осмеливаясь надеяться, с трудом осмеливаясь дышать. Он мог видеть, как Ловино думал; как он боролся; как он сдавался… Дверь с грохотом открылась. Ловино вырвался из рук Антонио, лихорадочно спотыкаясь, отскочил, и Антонио пришлось подавить свой стон разочарования. Он сразу же отшагнул назад, но трое участников сопротивления, быстро вошедших через входную дверь, видимо, ничего не заметили. Это было неудивительно, потому что они держали бутылки вина и бокалы из бара, и очевидно уже воспользовались парой. — Антонио, — громко воскликнул один из мужчин, шумно проходя к ближайшему столу и опускаясь на стул. Остальные последовали за ним, поставив бокалы и бутылки. Антонио осторожно кивнул, но ему хотелось врезать им за абсолютно паршиво подобранное время. — Добрый день. — Он искоса взглянул на Ловино, который выглядел явно нервничающим. Антонио знал, что Ловино не ладил с большинством из Сопротивления. У него всё было отлично с девушками, даже очаровательными, но ему было неловко и некомфортно с мужчинами. Антонио почти пришлось остановить себя, чтобы не встать между ними. — И маленький Варгас! — сказал мужчина, который ранее поприветствовал Антонио. Его приветствие было надменно. — Ловино, — Ловино практически выплюнул это слово. Он зачастую производил впечатление грубого человека, но Антонио было очевидно, что тот просто не знал, как ещё себя вести. Он задумался, почему же никто другой не мог увидеть этого. — Ох, я извиняюсь. Ловино. — Мужчина выплюнул эти слова в ответ в грубой пародии, и остальные хрипло рассмеялись. Ловино вздрогнул и покраснел, его взгляд на мгновение метнулся в сторону Антонио, прежде чем он отвёл его. Ловино смутился. Антонио сердито посмотрел на мужчину. Он даже не знал его никчёмного имени. Какой-то глупый захолустный фермер, ведущий себя как ребёнок, который думал, что был важнее, чем являлся на самом деле. — Вы рано, — резко сказал Антонио. — Рим ещё не пришёл. — Ничего, мы можем подождать. Партизаны начали разливать вино, и Антонио сузил глаза. Чем, по их мнению, это было — какой-то игрой? — Рим ещё не здесь? — громко спросил один из них, затем пристально посмотрел на Ловино. — Так теперь тебе позволено выходить не за ручку с дедушкой? — Остальные вновь громко рассмеялись. Антонио начал что-то говорить, но Ловино оборвал это: — Ох, да, уверен, вы думаете, что охренеть какие смешные. — Ты здесь смешной, маленький Варгас. В любом случае, какого чёрта ты вообще здесь делаешь? — Я здесь по той же причине, что и вы! Партизан сделал большой глоток вина и повернулся к остальным, смеясь. — Не больше, чем глупый мальчишка, играющий в революцию. — Вам не следует приносить алкоголь на собрание, — сказал Антонио, пытаясь сменить тему. Его было трудно разозлить, но к этому моменту он просто пылал гневом. — О, конечно, маленький Варгас слишком юн для вина, ему разве не… — Мне двадцать! — прокричал Ловино, прежде чем Антонио смог говорить. Испанец обеспокоенно наблюдал за ним. Руки Ловино были сжаты в кулаки, его плечи были напряжены. Он никогда не мог сдерживать свои эмоции… Мужчины закатили глаза, что-то ворча. Они выглядели так, будто устали от этой жестокой, глупой игры. — И не подумал бы. Дедушка даже не позволил бы тебе вести миссию. Ловино был весь красный и дрожал. Он открыл рот, будто пытаясь придумать, что сказать, но смог только закричать: — Заткнись! Партизан пренебрежительно махнул своей рукой, сосредоточенный на бутылке перед собой. — Ступай, маленький Варгас, тебе следует вернуться домой до времени отхода ко сну. — Прекратите! — прокричал Антонио. Его пульс отбивал в шее, кожа горела от ярости. Он хотел сделать им что-то в отместку за это, схватить смеющихся ублюдков за горло, с силой швырнуть их на пол. — Разве вы не понимаете, как это серьёзно? Мы здесь сражаемся за свободу вашей страны, а вы трое вламываетесь сюда пьяными, ведёте себя как дети. Если не можете вести себя подобающе, тогда… — Антонио даже не потрудился закончить предложение, когда заметил, что Ловино выбежал через заднюю дверь. Он просто выругался и последовал за ним. . Ловино распахнул заднюю дверь трясущимися руками, отчаянно стремясь спрятаться в каком-нибудь тёмном углу переулка за кантиной. Он споткнулся о пару оставленных на земле деревянных ящиков и удержался рукой за холодную кирпичную стену. Но он не переставал двигаться, даже когда услышал тяжёлые шаги, сразу же последовавшие позади него. — Уходи! — прокричал он, надеясь, что небольшой надлом в голосе не предал его. — Нет. Ловино сжал руки в кулаки и стиснул зубы, злой, смущённый и немного паникующий. Он горел от стыда. Он был пристыжён. Он так боялся чувств внутри себя. Ловино достиг тупика в конце переулка и не мог идти дальше, поэтому просто ударил кулаками по холодному кирпичу перед собой и облокотился о него лбом. — Я серьёзно, — сказал он, почти подавившись на этих словах. — Просто уходи, Антонио, я не… я не могу… — Ловино хватал ртом воздух, его горло удашающе сомкнулось от собирающихся слёз. — О Боже, пожалуйста, уходи. — Ловино, не слушай этих идиотов. Ловино закрыл свои уши руками; хотел перекрыть звук жалости Антонио, перекрыть его фальшивые комплименты, дурацкую доброту и ошибочную симпатию. Ловино было слишком жарко, он не мог успокоиться; его трясло, он был сбит с толку и напуган. Как же чудесно было быть в руках Антонио. Как чудесно было ощущать его и держать его; вдыхать его запах и видеть эту ослепительную улыбку и блестящие глаза так близко. Чувствовалось, будто они были одним целым, будто вся ноющая и одинокая пустота внутри него была наконец заполнена. Так идеально, так светло, тепло и оживляюще. Так чертовски чудесно, что он почти потерял контроль. Кто знает, что он бы натворил, если бы эти люди не пришли и не разбили его растущие мечты, не показали Антонио, каким ненавидимым всеми дураком Ловино на самом деле был. Пришли и полностью, основательно унизили его. Он закрыл глаза и прошептал: — Ты же знаешь, что все ненавидят меня. — Это неправда. Теперь Ловино закричал: — Даже не пытайся отрицать это, я не дурак! Я никогда никому не нравился. У меня даже никогда… — Ловино понимал, что вел себя по-детски, истерил, делал из себя ещё большего дурака, но, о Боже, он не мог остановиться… — У меня даже никогда не было друзей, потому что так обо мне все и думают, прямо как те мужики! И ты не можешь понять, потому что ты всем нравишься, ты просто не можешь не нравится людям! И, и Феличиано всегда был самым любимым для всех, и… — Но не для меня, — Антонио сказал это так твёрдо, что Ловино сразу же прервал свою набирающую обороты тираду. — Мне всё равно, что все думают. Ты мой любимый, Ловино. — Последующие слова Антонио сказал весело: — Ты мой самый любимый человек в целом огромном мире! — Но… но… но почему? — Ловино наконец заставил себя повернуться, его брови были нахмурены, его щёки горели. Он был совершенно сбит с толку. Как мог Антонио говорить это, думать так? Разве он не видел, как люди относились к Ловино? Антонио приподнял бровь, но Ловино уверенно продолжил, сквозь сжимающие горло и собирающиеся в его глазах слёзы. — Серьёзно, почему? Никто никогда не предпочитал меня. Я знаю, что все думают. Что я раздражительный, что я сложный. Что я невыносимый, я трус, я глупый, я ни на что не способный… Антонио покачал своей головой, выражение его лица было странно огорчённым. — Прекрати, Ловино, хватит. — Но это правда! Всё это правда, так почему я? Почему не кто-то другой? Почему не Феличиано? — Ловино сердито вытер предательские слёзы со своих глаз. Он не нуждался в продолжении унижения. Он не будет плакать, чёрт побери. Он не станет плакать из-за этого! Антонио выглядел почти готовым засмеяться, но он остановил себя. — Ох, Ловино. У тебя всегда этот сердитый взгляд, эти милые нахмуренные брови. Вот почему все они так думают — потому что это всё, что они видят. Они слишком невежественны, слишком ленивы, слишком чертовки глупы, чтобы хоть попытаться увидеть дальше этого. — Ловино отвёл взгляд. Он не мог смотреть на Антонио, когда тот произнёс это. Почему Антонио обязательно надо было быть таким нелепо добрым? Почему ему надо было так усложнять это? — Ты помнишь, что я говорил тебе? Люди хотят то, что легко. Но если они не могут приложить усилия, чтобы по-настоящему тебя увидеть, Ловино, чтобы узнать тебя — они тебя не заслуживают. Дыхание Ловино перехватило, в горле встал ком. Он сглотнул и задышал, пытаясь избавиться от этого холодным воздухом. Если Антонио правда так думал… даже если он был глуп и ошибался, если он действительно так думал, тогда, возможно… — Но ты… ты бы… — Ох, почему он не смог остановить себя и не задавать этот вопрос. — Но ты бы стал? Прикладывать усилия? Антонио шагнул ближе, пока их тела почти не соприкоснулись. Ловино всё ещё не мог смотреть на него, но мог чувствовать его тепло, мог ощущать его запах, мог вспоминать, каково это было быть в его объятиях… — Я только это и делаю, mi corazón, каждое мгновение с тобой. Каждое прекрасное, идеальное мгновение с тобой. Потому что то, что они не понимают… и о чём ты даже не догадываешься… это то, что всё, кем ты являешься, всё, что ты чувствуешь, Ловино, написано в твоих глазах. Глаза Ловино расширились. Он сразу же ощутил переполняющее желание спрятаться. Вместо этого он решил опустить голову, позволяя своим волосам спадать на глаза. Почему эти глупые, волнующие вещи, которые Антонио говорил, производили на него такой большой эффект? — Как это нелепо, — пробормотал он. — В тот миг, когда мы встретились, я увидел это. Я увидел тебя. Ты настолько необыкновенно добрый человек, но ты не хочешь, чтобы кто-либо знал это. В тебе есть скрытая глубинная страсть, которую ты прячешь внутри себя из страха. Ты любишь слишком сильно, но пытаешься отрицать это, потому что знаешь, что чем сильнее ты любишь, тем большую боль тебе это может причинить. — Ловино быстро заморгал, всё ещё отказываясь смотреть на Антонио, но позволив тому очень быстро протянуть руку и заправить свою выбившуюся прядь волос за ухо. Простое прикосновение послало огненные волны дрожи по его коже. — Твоё сердце такое хрупкое, — нежно прошептал Антонио, его пальцы задержались на щеке Ловино, отстраняясь с очевидной неохотой. — И поэтому ты держишь его закрытым в железной клетке. Ловино наконец поднял глаза и встретился с решительным, спокойным взглядом испанца. Антонио был хорошим, был честным, настоящим и искренним. Он не мог лгать об этом. Не было ничего фальшивого в его красивом, сияющем лице, и Ловино вдруг задался вопросом, какое он имел право сомневаться в том, во что Антонио верил. — Клетке? — спросил Ловино, неуверенный, что Антонио имел в виду. Тот кивнул, смотря на него с небольшой задумчивой улыбкой. — Но я более чем уверен, что у этой клетки есть замок. И пусть это займёт пять лет, или десять, или пятьдесят… я намерен найти к ней ключ. Потому что, Ловино, я никогда не сломаю что-то настолько ценное, только чтобы узнать, что внутри. Ловино сделал судорожный, успокаивающий глоток воздуха и покачал головой. Как Антонио не мог видеть явно очевидное — Ловино его не заслуживал. — Но я не понимаю! Ты храбрый, красивый и весёлый, и, да, раздражающий и глупый, но сильный и страстный, и… — Ловино осёкся, смущённый от этих слов, но начал задумываться, была ли причина и дальше скрывать это. — …и с чего бы тебе хотеть меня? — тихо закончил он. В этом тёмном пустом переулке тихие и непостижимые слова Антонио как раскат грома эхом отдались в голове Ловино: — Ловино. Я мог бы сказать тебе тысячу слов и описать тебя тысячью способами. Но в конечном итоге это очень просто. Я хочу тебя, потому что люблю тебя. И никого другого. Да, Ловино. Ты единственный. — Ловино с усилием моргал, чтобы не заплакать, но начинал проигрывать эту битву. — Ты мой единственный. — Ох. — Это проклятое перехваченное дыхание. Этот страх, восторг, гордость, блаженство... Они заполнили его переполненную грудь, заструились в венах, завладели его разумом; и Ловино почувствовал желание закричать, но мог только прошептать: — Ох. — И если ты решишь, что никогда не будешь испытывать подобное по отношению ко мне, то я приму это. Я никогда не полюблю кого-то другого, но приму это. Но если же здесь есть малейшая искра — крохотный луч надежды, что возможно, вероятно, однажды ты сможешь позволить себе почувствовать хоть долю того, что я чувствую к тебе, — тогда я буду ждать, Ловино. — Антонио улыбнулся, этой улыбкой, которая вытесняла всё остальное из сознания Ловино, которая перехватывала его дыхание, рушила его защиту и вынуждала переосмысливать всё, что он думал и во что верил. — Я буду ждать, сколько бы времени не понадобилось, пока ты не будешь готов. Ловино больше не мог делать это. Не мог притворяться. Не мог оттолкнуть Антонио, не мог соврать как в тот раз. Не когда перед ним вот так вот открылся такой чистый, хороший и честный человек, когда он смотрел на него с такой прекрасной надеждой и такими глубокими зелёными глазами. Ловино ощутил, как его сопротивление слабеет, почувствовал, как слеза потекла по щеке, и он прошептал: — Ты будешь ждать так долго? Антонио тихо вздохнул, улыбаясь, и последовал за слезой своим тёплым, нежным кончиком пальца. — Вечность, mi corazón. Продолжение следует...