кола с ванилью.

***

На улице почти стемнело. Людей в окно все так же не было видно, хоть и метель поутихла. Выпавший снег блестел, как будто на него специально рассыпали различные блестки и бусинки. Голые деревья покрылись снежными шубами, как и стоящие во дворе качели, детская площадка и машины на автостоянке. Пара гаражей напоминали снежные холмы. Солнце уже закатывалось, хоть время и не перевалило даже за шесть часов вечера. Зимние вечера начинаются рано и поздно уходят, будто сами этого нехотя. Такие уж у них особенности. Валера смущенно натягивал на себя толстовку. Глаза метались из стороны в сторону, все мысли спутались в разварившуюся лапшу. Его щеки пылали чуть ли не пламенем, будто тот только что с мороза. Когда он закрывает глаза, продевая голову в кофту, перед ним мелькает Мэйк, лежащий на нем, обнимающий, греющий руки под его футболкой, мирно сопящий. Как губы парней размыкаются, после десяти минутного поцелуя. Как они легонько побаливали, но чувство, разливающееся внутри, расходящееся от самого-самого сердца и до кончиков пальцев, были до невозможности приятными. Проскальзывает легенькая, с глупотцой, улыбка. Он старался подольше держать глаза закрытыми. Совсем не хотелось, чтобы такое точное воспоминание улетало. Шея и уши сами начали рдеть после этого. — Так, обязательно следи за температурой. Чуть что, пиши мне. Я оставил тебе на кухне хуйню эту, почитаешь инструкцию, выпьешь, если нужно будет. Мне отчитаешься. И баиньки давай-ка ложиться сегодня пораньше. — Ты моей мамой решил стать? — бледный, сонный Мэйк, встал, облокотившись на стену коридора. Сминает в руках край растянутой футболки, нервно одергивая затем руки. — Ага, папочкой. — застегивает ботинки, не поднимая головы на собеседника. Хотя и понимает, что он, вероятнее всего, утыкается лицом в стену и сильно смущается, все равно не смотрит. — П-п-па, э-э-э, иди нахуй короче. — глупо улыбается. Диджейкин смеется, снимая куртку с вешалки. Надевает, хватается за шарф и шапку, и уже собирается выходить. Без долгих провод и прочего. Он знает, что чем дольше будет собираться, тем больше его милый будет потом плакать. На него удивленно смотрят. Подходит, прижимая к себе и мягко целует в нос, а потом опускается и до губ.  — Все, солнце, я напишу, как доберусь до дома. — отходит смотря на грустное лицо. — Ну эй, ты чего? Милый, все же хорошо. Я приду завтра, снова. Может, вымолвим тебя на ночевку на днях? А? Хочешь? — получает кивок. — Вот, хорошо. Ты только выздоравливай обязательно. Не расклеивайся, дорогой. — Не буду! — Подходит открывать дверь. — Н-но... Э-э-э... Я тебя люблю. — Я тебя тоже люблю. — несколько раз целует в щеку и — До скорого, солнышко. — дверь закрыта. Он снова один. Хочется выть от этого, как серый, старый, одинокий волк, помирающий от лишая. Со слезами плетется на кухню, посмотреть те самые пакетики растворимого лекарства. Кажется, не так давно он читал, что если такие пить с таблетками до передозировки, то можно и  помереть легко. Крутит в руках коробочку, разглядывает, читает. Где-то мелькает пометка, что нельзя пить на голодный желудок, желательно принимать после еды. И что теперь делать? Парень не чувствовал голода уже несколько дней. Ему совершенно не хотелось есть, а после того, как его заставляли, начинало тошнить. Даже любимая кола и пицца не приносили былого удовольствия. Казалось, что уже совсем ничего не хочется. Он медленно, нехотя заглядывает в холодильник и тот, спасибо отцу, был перебит продуктами. Валялась и коробочка сока, и пирожные, и колбаса, и связка сосисок, но не хотелось ни капельки. Он, может, и попил бы чаю, но уже не хочется, да и ещё посуду мыть. Они же кажется пили чай с Валерой, так что нужно ещё кружки мыть, ложки, полы после гостя с растаившем снегом на ботинках. Но... Почему это кинулось в глаза только сейчас? Пол в прихожей чистый. Идеально. Странно, может он успел это после самого прихода парня? Должно быть, из-за самочувствия он слабо помнит. Чем же тогда заняться? Сильно морило в сон, но нельзя поддаваться прихотям болезни! Мэйк начинает оглядывать комнату. На шкафу висит гитара, но даже посмотреть на нее не хочется. Некогда, он называл её своей "малышкой", впрочем, это странности всех гитаристов. Игра в последнее время совсем не приносит удовольствия. Наверное в ней так и лежат скомканные листы с осени, когда все только начиналось. Хотя, а если правда, когда все началось? Клетчатый заваливается на кровать, сворачиваясь после этого чуть ли не клубком. Зажимает коленями подушку, а верхнюю её часть обнимает. Закрывается глаза, смахивая слезы. Все пошло пизде недавно? Или давно? Он не чувствует интереса, не чувствует конкретного голода, постоянно спит. Наверное, родители правы, когда говорят про бесконечное лентяйство. Он стал до ужаса ленив. Чувства будто вообще пропали и непонятно, когда он вообще что-то по-настоящему чувствовал. Слезы текут ручьем, из-за чего мокнет подушка под щекой. Он ебаный отброс. Он не имеет права жить. Валера потратил на него сегодня столько сил, как же сука стыдно! Он обязан наказать себя за это! Сам не замечая кусает губы до боли, царапает ногтями предплечья, тыльную сторону ладони. Он должен, обязан, наказать себя. Но лезвия, ах, выбросил же, черт. Оставался канцелярский нож, лежавший где-то на столе, но кажется он немножко начал ржаветь, нужно протереть спиртом или антисептиком, а то вдруг. Точно! Блять! Он обещал Диджейкину больше не делать этого. Ещё и сам предложил пообещать. Невольно представляются его слезы от увиденного, как на руки бы с жалостью смотрели, как на порезы бы капали маленькие капельки. Безвыходное положение. Слезы текут все сильнее и сильнее, щеки краснеют, голова начинает отдавать болью. И ужасно холодно. Окна закрыты, но кажется будто мороз чуть ли не сорока градусный. Заворачивается в одеяло, забирая в свой кокан подушку, и запихивая её снова между коленей. Хочется спать. Все больше и больше. Мысли отдалялись, уходили на 2-ой, 3-ий, 5-ый планы. Руки прекратили так сильно сжимать подушку, а слезы остановились и больше не появлялись. Лицо расслабилось. Заснул.

***

Женщина средних лет заходит в квартиру. Свет включен только в прихожей, из которой слышен звук телевизора. Снимая шубу, она проходит по коридору, заметив приглушённый свет в спальне сына. Странно, что дверь открыта, ведь Мэйк обычно любил закрывать её, находясь у себя. Она заглядывает в зал, ожидая увидеть ребенка развалившемся на диване у телевизора и уже даже собралась ругаться, но там его нет. Оборачивается на спальню — съежился в коконе из одеяла, вцепившись в подушку, утыкаясь в неё же лицом, но спал. Не вглядываясь, она сняла очки и села рядом на его кровать. Погладила по волосам, от чего тот только сильнее зарылся в одеяло. За его спиной из-под одеяла, кажется, что-то торчало, но присматриваться было так в облом, такая усталость, да и это наверное кусок черной футболки или что-то вроде того, все же без очков трудно разобрать. Женщина встала, выключила прикроватный светильник, и вышла из комнаты, закрыв дверь, чтобы утром не выслушивать слезы. Ночью она не слышала, как сын несколько раз просыпался, пошатывался мимо её комнаты, блевал, плакал и рыскал в поисках градусника. Еле сидел на месте, трясясь, пока ждет эти длинные пару минут, пока нужно держать градусник. Руки тряслись и сложно понять, какой была температура. Взгляд получилось удержать, только зажав одну руку с помощью другой и стола, и градусник наконец-то показал "38.7". Мать не слышала и того, как вода разливается по кружкам, и как шуршит пачка таблеток. А может она и слышала, но ей не было особого дела.