кола с ванилью.

***

Стрелка часов медленно переваливает за пятичасовую отметку. Часы в коридоре размеренно тикают, словно подстраиваясь под сопение и храп в ближайшей спальне. Чуть дальше по коридору находилась уже другая спальня, меньше раза в два. Парень в ней спал под толстым одеялом, обнимая подушку, а между ней и его грудью лежал ещё теплый телефон. Он пару раз слабо провибрировал, но это осталось незамеченным. В конце концов, парень заворочался, потер сонные глаза тыльной стороной ладони и потихоньку открыл их. На улице было ещё темно, а в комнате горел тусклый ночник. Он нащупал в полумраке телефон, включив, пытался понять сколько времени, неуверенно жмурясь от света. Еле разглядев на размытом экране 5:36, почти не глядя вводит пароль, и убавляет яркость. На верхней панели висели 5 оповещений из "ВКонтакте"— все о сообщениях Валеры.

***

Валерий Диджейкин вот и я говорю, что алгебра нам в 10 то классе ни на кой хуй не сдалась, смысл? зайк, спишь? значит точно уснул, боже сладких снов, милый, я тебя люблю!!! ладненько, я тоже спать, родной

***

Мэйклав что-то прорычал в подушку. Как он мог уснуть посреди разговора?! Единственное, что успокаивало — Валера тоже лег спать. Тянущее чувство подсказывало, что если он не встанет, ему придётся менять мокрые простыни, поэтому тот с болью в спине поднялся. Зайдя в ванную, соединенную с туалетом, он в ужасе обнаружил отвалившуюся плитку. По всему телу прошла дрожь. Все это время его могли настолько легко поймать прямо за руку? А если бы первым вошел в ванную отец? Или, ещё хуже, мать? На плитке лежал бумажный сверток в виде небольшого прямоугольника. Ближе к краю на нем виднелось высохшее кровавое пятнышко, уходившее на противоположную сторону свертка. Вдруг за дверью послышались тяжелые шаги, и клетчатый сразу понял, кто из родителей шел. Отец протопал мимо, проходя на кухню. Парень быстро схватил кулек с лезвиями, до боли сжав его в руке. Поставил на место плитку, хорошенько придавив пальцами.

***

Окно комнаты было открыто на проветривание. На потертом, грязном подоконнике сидел Мэйклав, в старой, растянутой футболке и клетчатых шортах. Всю комнату окутал полумрак, и лишь неяркий свет ночника с разноцветными звездочками освещал пространство. В темном уголке светился красно-оранжевый, яркий огонек — сигарета. Её держали худые, длинные, замерзшие пальцы. Ещё бы, с улицы тянуло морозным воздухом и даже редкие снежинки не стеснялись залететь, а позже растаять в маленькие капельки на подоконнике и одежде. Клетчатый стряхнул пепел в окно. Сигарета скоро дотлеет. В голове смешались тысячи потоков мыслей, столько страха и паники предстоящего дня, классного часа и начала четверти. Усталость после прошлой ещё не исчезла, а новая скоро ляжет сверху. Он сделал затяжку. По горлу пронеслась обжигающая боль, рассеявшаяся только где-то в легких, сжимая, как в кулак, вынуждая прокашляться в плече. Около большого пальца на секунду вспыхивает боль. Он запоздало понял — то упал кусочек горячего пепла, видимо с искоркой. Вторая рука все ещё сжимала бумажный сверток, растрёпанный и некогда залитый кровью. Уголки серой бумаги подогнулись, смялись. Положив его на бедро, указательным пальцем пытается развернуть, ногтем поддевая кончики загнутого листа. Помогает другими пальцами, откидывая верхний загнутый кусок. Под слабым светом луны стало видно лезвие, первое второе, третье. Всего пять. Самое нижнее было слегка поржавевшим — старое. Мэйк не имел привычки протирать или мыть их после, поэтому почти на всех лезвиях виднелась засохшая, коричневая кровь. Запаха от нее не было, но сам вид вызывал отвращение. Вид ли? Или к отвратному чувству рвотного позыва где-то глубоко-глубоко в душе приводили поднявшиеся воспоминания? Не раздумывая, пальцы, будто сами, взялись за почти новую пластинку, аккуратно касаясь уголком кожи на правой руке. Легонько царапает, поглаживая потом большим пальцем небольшие розовые полосочки, выступившие на бледной ладони. Сверху снова падает комочек пепла, но парень, кажется, даже не обращает внимания. Резко захотелось почувствовать ещё большую боль, но особых вариантов причинить её не было. Бить что-то будет слишком громко, а резать... Просто нет. А может ли он потушить сигарету об себя? Больно ли это? А будет ли ожог? Шрам? Подловив себя на том, что уже поворачивает горящий огонек к руке, резко отдергивает руку. Делает последнюю затяжку, все так же ощущая, будто его душат огромными ладонями. Аккуратно заворачивает в помятый листок лезвия, не желая даже видеть их. На улице даже не начало светлеть, пока он сидит. В доме напротив все ещё горело парочка окон. Кто вообще встает так рано? А, ну да. Сигарета тем временем тлела. Стряхнув последний пепел, не затушив, щелчком отбрасывает в окошко. Аккуратно закрывает, дабы не наделать больше шуму. Спать совсем не хотелось, но вставать так рано тоже в планы не входило. Он обратно уселся, плотно прижавшись к холодной стене спиной и подтянув к себе колени. Укладывает на них голову, смотря на пустые асфальтированные дорожки, видные в окно. Было бы совсем нелишним иметь сейчас под боком Валеру. Тёплого, любящего и нежного Валеру. Который чуть ли не силой бы затащил под одеяло с ворчанием про простуду. Мэйк метнул взгляд на кровать. Одеяло скомкано валялось, на башне из подушек телефон. Рядом письменный стол для учебы, над ним календарь. О, календарь! Медленно встав, берет с подоконника сверток, и подходит к календарю, усаживаясь на край кровати. Бумагу с лезвиями убирает в ящик, пряча между учебниками. Затем стал пялиться на лист с датами января. Красным маркером зачеркивает число "11" — сегодняшнюю дату. Красные пометки на "13" и "26" были оставлены уже давненько, но что они значили, он не помнил. Поднимает лист вверх, просматривая дни февраля. В красный круг уже около недели было обведено четырнадцатое февраля — понедельник, день Святого Валентина, его день рождения, и день, когда он планировал покончить с жизнью.