My pain will destroy you

Холодный ветер большим потоком врезается в бледное лицо, стоит только дрожащей руке резко распахнуть входную дверь. На улице глубокая ночь, падает сильный дождь, холодно, но светловолосый мальчик сразу срывается с места и начинает бежать в сторону далеко идущей фигуры. Юнги сильно дрожит, мысли сливаются в одно целое, сосредоточиться на чем-то одном совершенно не выходит. В ушах все еще слышится ненавистный голос, а глаза видят грустную улыбку друга, который одним лишь взглядом просил прощение за себя. За свои неправильные чувства. Которые так усердно все время скрывал. Одежда вмиг прилипает к телу, обувь намокает, но Юнги не останавливается, бежит только вперед, пока фигура парня не останавливается и не оборачивается к нему лицом, на котором все такая же грустная улыбка. Юнги ускоряет бег и резко вжимается в застывшего друга, обвив руками его шею, начиная шумно дышать. Чимин немигающим взглядом смотрит вперед, грудью ощущает чужое сердцебиение, и у самого оно резко ускоряется. Он сначала неуверенно приподнимает руки, но после тихих всхлипов более решительно притягивает лучшего друга к себе за талию. Юнги зарывается пальцами в синие волосы, опуская голову на крепкое плечо. По его макушке проходится венистая рука, легкими движениями перебирает влажные прядки, пока горячая щека обжигает затылок. Парень кое-как пытается стоять на носочках, все сильнее обнимая шею друга, дрожащими от холода губами наклоняется к его уху. — Почему не сказал? — совсем тихо произносит Мин, не обращая ни доли внимания на полностью влажную одежду. Чимин устало прикрывает веки, утыкаясь носом в бледную шею, начиная медленно вдыхать сладкий аромат паренька. Он бы многое отдал, чтобы вечность так простоять. Не говорить, не смотреть в глаза, а просто вот так обнять и не отрывать от груди, ощущать громкое сердцебиение, значит знать, что не сон, что не свихнулся. Чимин не хочет ничего объяснять. Он хочет просто наслаждаться такими редкими моментами, когда просто может обнять того, чей взгляд оставляет больше шрамов, чем может выдержать его тело. Но оно выдерживает, потому что шрамы эти не физические. Душевные. И у Чимина в груди не осталось ни единого живого места. Все в сладко-любимом имени, которое с каждым днем под ребрами пускает новую трещину. И Чимин принимает все. Потому что по-другому не сможет. Этот мальчик уже слишком глубоко. Въелся в самое сердце и ни за что свое не отпустит. Никогда. И своим не назовет. Потому что они всего лишь друзья. Чертовски хорошие друзья, которым нравятся исключительно девушки. Чимин треснуто улыбается, пододвигаясь к чужой щеке, сразу же ощутив на ней влагу. То ли от дождя, то ли это слезы, но Пак второй вариант даже не рассматривает. Точно дождь. Правая рука скользит к подбородку, нежно оглаживая каждый миллиметр любимого лица. Он ведь не имеет права говорить правду. Юнги заслуживает намного лучшего, чем какой-то парень с выкрашенными в синий волосами. Юнги всегда заслуживал только самого лучшего, коим Чимин не является и никогда не будет. Он всего лишь временное явление в жизни маленького мальчика, который совсем скоро станет великим человеком. И это единственное, в чем Чимин полностью и до конца уверен. Его друга узнает целый мир… А пока Чимин продолжит лгать и наигранно улыбаться. Потому что так, черт возьми, будет лучше. Чимин отрицательно смыкает веки, разрешая одной единственной слезинке слиться с потоком сильного, бесконечного дождя, который все продолжает разбиваться об их горячие тела. Парень слегка отстраняется, шумно сглатывает ком, застрявший где-то в горле, и вновь улыбается. Треснуто, с болью, с тяжестью, но улыбается… — Эй, — тихо начинает тот, костяшками пальцев касаясь бледной скулы. — Не волнуйся, маленький, это было давно… — другую ладонь до крови сжимает в кулак, но на лице продолжает держать наигранную улыбку, в которую пытался вложить всю свою нежность. Юнги медленно оборачивает голову в сторону друга и недоверчиво хмурит брови. — Откуда этот парень знает? Какого черта ему столько известно? Почему даже я об этом не знал, но он знает? Почему, Чимин? — поднимает уставшие глаза, на которых все еще есть эти чертовы линзы, и вопросительно смотрит на чужую улыбку. «Он знает, потому что я ужасно умею скрывать свои чувства…», — вдруг проносится у него в мыслях, и парень тихо хмыкает. «…никогда не научусь». — Я не знаю, — обреченно отвечает Чимин, опуская бесцветные глаза вниз. Как же тяжело лгать. Каждое слово будто вновь и вновь вспарывает грудную клетку, ребра стирает в порошок, вынуждает орать нечеловеческим воплем от того, какая же эта ложь сильная, всем сердцем ненавистная, жуткая, которую Чимин каждый день говорит самому любимому человеку в мире. Улыбается фальшиво, обнимает быстро, хотя внутри желает вечность держать этого мальчика в своих руках, дышать его ароматом, наслаждаться его низким, хриплым голосом, вследствие чего тело пробирает нежная дрожь. Чимин так сильно влюблен, что боится признаться в этом не только другу, но и себе. Ведь так проще внушить, что это совсем скоро закончится, наконец-то оставит еле бьющееся сердце в покое, не утащит его с собой, даст хоть небольшой шанс на жизнь без смысла. Чимин искренне верит в это, но пока что ничего не меняется. Его сердце все еще разрывается в хрупких ладонях, а собственный смысл ласково обнимают уставшие руки, кожей ощущая быстрый пульс, из-за которого Чимин готов отдать годы своей жизни, лишь бы он ни за что не прекратился. Потому что Чимин так сильно влюблен в своего маленького, дикого и настолько же прекрасного друга, который сладкой улыбкой вынуждает подавиться холодным воздухом. Он, сквозь «всем сердцем не желаю», аккуратно убирает руки с талии и неспешно заглядывает в глубокие глаза Юнги, что прячутся под ненавистными черными линзами. — Юнги, — шепотом начинает, — со мной все хорошо. Я уже давно успел забыть эту любовь, поверь мне, — убедительно говорит Пак, пока в голове крутится лишь одна фраза, в значение которой он до последнего не хочет верить: «Эту любовь невозможно забыть. Как бы не хотел — не смогу. Потому что смысл никогда не забывают, его просто-напросто теряют… …как и я тебя…» Юнги несколько секунд пристально смотрит в чужие глаза, подозрительно хмурясь. — Ты ведь мне не лжешь? Чимин ласково улыбается, поглаживая пальцем нежную кожу лица. — Никогда не лгал. И с этими же словами его сердце пронзает тупая боль. Лжет. Каждый день лжет. Но никогда в этом не признается. Юнги поджимает алые губы и несмело ухмыляется. — Не скрывай больше от меня ничего, пожалуйста. — Хорошо, — поднимает уголки губ и притягивает мальчика к себе. Юнги сильнее обнимает шею друга, медленно прикрывая веки, так и не сумев разглядеть далеко стоящую фигуру, по телу которой стекают холодные капли дождя. Брюнет делает последнюю затяжку намокшей сигареты и бросает ее в лужу, темным взглядом всматриваясь в хрупкое тело, что заботливо обнимает чиминову шею. На губах появляется неопределенная ухмылка, стоит только заметить, с какой любовью синеволосый касается сладкого мальчишки. И почему-то этот вид вынудил его сильно стиснуть челюсти, а ногти — ворваться в еще совсем свежие раны на ладонях. «Да что же ты делаешь со мной, маленький?» «Какого черта я так хочу тебя себе?»

* * *

С последней их встречи прошло слишком много дней… Тэхен так и не нашел в себе силы бросить эту затею, зато он нашел силы прийти в корпус магистрантов и каменной статуей стоять возле его входа. Парень очень долго думал над всем. Из дома почти что не выходил, универ абсолютно не посещал, ел от силы раз в день, пока правая рука постоянно держала увесистый бокал алкоголя. Тэхен усердно в голове перебирал все возможные последствия. От самых простых, до самых печальных, и, почему-то, ничего из этого не заставило его сменить своё решение. Он, конечно же, помнит каждую секунду случившегося, когда против воли расслаблял глотку, принимая чужие размеры целиком. Он помнит, с каким отчаянием смотрел в темные глаза, как слезно просил прекратить, как давился, как всеми силами сдерживал рвотные позывы, но в ответ получил окончательно уничтожающую улыбку и нездоровый пыл в ослепительно прекрасных глазах. Тэхен каждый раз вздрагивает и покрывается мурашками, стоит хоть на секунду вернуться к тому дню, где он постепенно начал терять собственную гордость. Его все еще тошнит от себя, от своих чертовых желаний, принципов, мировоззрения, которое не дает спокойно вздохнуть и пройти мимо недорисованной картины. У Тэхена не было ни дня, чтобы он не останавливался возле начатого рисунка и не залипал на него около часа. Парень каждый раз кончиками пальцев касался блеклых линий карандаша, медленно опускаясь к нарисованным скулам. Он столько времени изучал эти наброски, что, кажется, выучил их наизусть. Это идеальное лицо постоянно мелькает перед глазами не только в жизни, но и во сне, где уже предстает в полной, завершенной красе, от которой сердце уходит в пятки. Тэхен так много думал о том, почему из всех лиц мира выбрал именно это? Чем оно его так зацепило из миллиарда других? Почему? Возможно, своей отрешенностью, холодом, безразличием? Или, возможно, своей идеальностью в каждом сантиметре, изысканностью, остротой значительных черт? Или даже этот неординарный стиль? Пирсинг на губе и брови, тату под глазом, смоляные кудри, обсидиановые глаза и незаинтересованная улыбка на идеальных губах. Тэхен столько раз прокручивал эти мысли в голове, что, кажется, смог влюбиться в лицо парня намного сильнее прежнего. Он понимает каждый изъян своего решения, обдумал его настолько хорошо, насколько это вообще возможно. И пришел к единственному решению: «За эту картину я навсегда потеряю собственную гордость». Но уже слишком поздно отрицать, что это не так, что у него есть другой выход. Тэхен другого не хочет. Без этой картины ему нечего больше делать в мире искусства. Потому что чтобы он не попытался нарисовать — все будет меркнуть на фоне того рисунка, который беспрерывно крутится в голове на протяжении многих недель. Можно ли назвать Тэхена сумасшедшим, который не ведает, что творит со своей жизнью? Который тратит все свои молодые годы на рисование? Который даже жизнь может на него потратить, только не на свои сексуальные нарушения, из-за которых противно вступать в интимный контакт с любым существующим полом. Тэхену плевать. Он не стыдится своей особенности, просто игнорирует ее. Всегда. Ему любое личное взаимодействие с другими — омерзительно, особенно слишком тесное. Он правда считает темноволосого парня чертовски привлекательным, но его к нему физически не тянет. Ни к кому не тянет, поэтому тот случай так сильно ударил по его хрупкой психике. Тэхен правда всем сердцем не желает, даже боится, всего того, что ждет его за несколько минут, стоит только дождаться конца последней пары. Он знает, что Чонгук согласится. Обязательно согласится. Потому что ему излишне нравилось смотреть на чужое саморазрушение, которое Тэхен ему искренне готов показать, посвятить и даже его именем назвать. Ведь у каждой боли есть свое имя. У боли Тэхена — Чон Чонгук. Сильно исхудавшее тело вздрагивает, стоит только звонку оповестить всех учащихся об окончании очередной пары. Тэхен громко сглатывает, делая шаг назад, когда дверь перед ним распахивается и с аудитории начинают выходит уставшие студенты. Парень прячет руки в карманы молочного кардигана, с ужасом ожидает появления человека, внешность которого вынуждает сердце разрываться. Он не слышит окружающих звуков, не видит чужих лиц, все смазывается в обычную, черно-белую картину, что не внушает ничего больше, чем полное безразличие и скуку. Тэхена абсолютно не интересует никто другой, только тёмные глаза, которые вдруг сталкиваются с его янтарными. Парень делает еще один шаг назад и каменеет. Уверенность в своем решении спонтанно пропадает, на ее место приходит первичного вида страх. Тэхен ежится, сильнее укрываясь теплым кардиганом, пытаясь спрятаться от вмиг настигшего холода. Черные глаза на секунду заблестели чем-то диким, а точеные губы растянулись в загадочной ухмылке. Тэхен уже конкретно сомневается во всех своих действиях и решениях. Брюнет спокойными, размеренными шагами подходит к застывшему парню, опираясь левой рукой об стену за ним. Чонгук внимательно смотрит в испуганные глаза напротив и незаинтересованно хмыкает. — Насколько хорошо ты подумал, прежде чем сюда явиться? — вопросительно вскидывает бровь, замечая скрытое восхищение на лице мальчика, стоило только слегка приблизиться. Тэхен шумно сглатывает, большими глазами пялясь на невероятной красоты внешность. Зрачки вмиг расширяются, что не удалось скрыть от чужого взора. Парня пугает такая близость, но одновременно вынуждает сердце громко трепетать от возможности хорошо разглядеть острые черты невероятного лица. Тэхен путается в собственных чувствах и совершенно забывает о чужом вопросе, который так и остается без ответа. Чонгук склоняет голову вбок, медленно скользя кончиком языка по нижней губе. — Значит, хорошо подумал, — утвердительно говорит он, убрав руку от стены, делая шаг назад. Парень непонимающе хлопает ресничками, возвращая свои мысли в реальность. Он даже рот открыть не успел, как все решили за него. Но даже если бы и успел — исход был бы тот же. Тэхен слишком резко убирает взгляд вниз, длинными пальцами обнимая себя за плечи. — Я буду… — голос предательски задрожал и сорвался почти на каждой букве, но Тэхен усердно попытался это проигнорировать. — Я буду ждать тебя завтра у себя, — еле слышно произносит тот, руками сильнее сжав ткань кардигана. — Отлично, — в издевательской манере произносит Чон, даже не пытаясь скрыть ядовитый оскал. Тэхен крупно вздрагивает, когда к нему резко приближаются, останавливаясь губами возле самого уха. — Я ведь уничтожу твою гордость, солнышко. Ты настолько погрязнешь во мне, что сам будешь этого желать и осознанно идти в мои руки. Все-гда, — с улыбкой растягивает слова тот, медленно отстраняясь, сразу же убрав взгляд в совершенно другую сторону, и просто уходит, даже не взглянув на перепуганного мальчишку, у которого на глазах наворачиваются слезы. Тэхен прекрасно понимает: Чонгуку плевать. Абсолютно и полностью плевать на всех и каждого. Ему бы только повеселиться, унизить, сыграть на чужих чувствах до полной их потери. А Тэхен, глупый Тэхен… … обязательно разрешит ему это с собой сделать. Потому что сумасшедше влюблен в неземное лицо парня, которое, со временем, украсит самые дорогостоящие музеи мира. Этой картиной будут восхищаться все ценители искусства, выкупать ее целыми состояниями, пока Тэхен грустно им улыбнется и откажет каждому. Потому что у рисунка слишком большая цена: человеческая гордость… Которую Тэхен постепенно и абсолютно безвозвратно начинает терять.

* * *

Холодный ночной ветер успокаивающе ерошит белые вихри паренька, что удобно разместился на чужих коленях головой, зажав между губ небольшой косяк марихуаны. Вокруг старые аттракционы заброшенного парка, на которых постепенно начинает слазить дешевая краска, обнажая ржавый металл старых конструкций. Юнги устало лежит на коленях друга и неспешно выпускает белый дым, все время что-то рассматривая в телефоне. Наркотик приятно расслабляет мышцы тела, пуская к конечностям кроткую вибрацию. Пальцы чужих рук нежно перебирают светлые волосы, невесомо касаясь кожи головы. Юнги удовлетворенно прикрывает веки, продолжая курить второй по счету косяк. Они сидят на большом старом колесе обозрения и просто наслаждаются прекрасным видом. Забраться на самый верх не составило труда, поскольку делают это не впервые. Чимин расслабленно опирается спиной об ржавое сиденье, продолжая вплетать пальцы в мягкие волосы. Осенний ветер медленно заползает под одежду, вынудив горячие тела покрыться мурашками. Чимин слушает музыку из беспроводного наушника, в то время как в ухе Юнги находится второй. Они здесь сидят где-то час. Возможно — два. Никто не говорит, просто наслаждаются видом и приятной музыкой, постепенно скуривая слабый наркотик. Этот парк уже больше половины столетия заброшенный. Здесь мало кто приходит, если приходит вообще. Но для Юнги это место какое-то особенно атмосферное, внушает чувство совершенного покоя, тишины, беззаботности, даёт возможность многое осмыслить, разобраться в мыслях, отдохнуть от громкого общества и повседневной суеты. Парень часто проводит здесь холодные вечера. Сам или с Чимином — неважно. Он просто очень любит эту территорию и ее неординарную атмосферу. В наушниках играет приятный голос вокалиста, который вынуждает сердце стучать в ритм мелодии. Юнги держит в руках телефон и заинтересованно разглядывает несколько фотографий в популярном профиле Инстаграма. Парень внимательно осматривает дорогой Оникс, опираясь на капот которого стоит темноволосый парень в кожаной куртке и темных солнцезащитных очках. Юнги делает вид, что его интересует только машина, но, на самом-то деле, глаз не сводит с холодного лица. Он опускает взгляд ниже, медленно листает профиль и открывает новое фото, незаметно облизав нижнюю губу. На этом снимке запечатлены татуированные пальцы, что держат тлеющую сигарету возле ухмыляющихся губ, на которых сверкнуло металлическое колечко. Юнги, только ради интереса, слегка увеличивает фото, предельно долго всматриваясь в темные глаза, что своим безразличием и красотой просто не могут не притягивать. Помутневший взгляд томительно опускается к рукам, и Юнги мысленно подчеркивает, что они выглядят чертовски горячими и сильными, чтобы долгое время выдерживать кого-то навесу. Например, как это было в раздевалке, когда… «Да пошли к черту эти гребаные руки», — думает Юнги и сразу же открывает другое фото. И не успевает заметить того, как непристойно долго зависает… …откровенно пялясь на подтянутый торс, что демонстрирует расстегнутая черная рубашка. Брюнет расслабленно сидит на кожаном кресле, запрокинув голову назад, открыв всеобщему обозрению свою крепкую шею и слегка влажную грудь. Юнги с приоткрытым ртом очерчивает взглядом кубики пресса и красиво выпирающий кадык, на котором расцветают несколько алых засосов. В правой руке брюнета бокал виски, а рукава рубашки небрежно закатаны до локтя, из-за чего можно увидеть россыпь черных рисунков на предплечье. Юнги от увиденного забывает моргать, шумно сглотнув вязкую слюну. Он настолько пристально смотрит на обнаженные участки тела брюнета, что даже не замечает того, как на собственном лице останавливается один единственный взгляд карих глаз. «Что за ебаное порно в его профиле?» — мысленно возмущается Юнги, но от снимка не отрывается, заколдованно осматривает каждую деталь, начиная ощущать участившийся пульс на кончиках пальцев. Он может поспорить, что эти фотографии принуждают течь множество девушек и они, наверное, не раз представляли именно это горячее тело, когда трахалась с другим. — Юнги?! Парень сильно вздрагивает и рвано убирает экран телефона вниз, с удивленным взглядом оборачиваясь к другу. Его сердце начинает слишком громко стучать и светловолосый, опять же, не может этого исправить. — Что такое? — расфокусировано смотрит на лицо друга, спонтанно ощущая приятную вибрацию в мышцах от недавно принятого наркотика. Чимин ненавязчиво хмурит брови, убрав пальцы от чужих волос. — Я тебя уже третий раз зову. Чем ты так был занят в телефоне? — зачем-то спрашивает тот, хотя все и так отлично видел. И это, по правде говоря, было очень неприятно. Юнги быстро хлопает ресничками, тихо сглатывая. Парень и сам толком не понимает, что это сейчас было, но кончики его пальцев почему-то мелко дрожат. Перед глазами все еще мелькает это чертово фото, от которого пульс заметно участился. — Я, — думает, — смотрел ленту Инстаграма, — говорит первое, что приходит на ум, опуская взгляд на дрожащие руки. «Да какого черта они так дрожат?» Чимин внимательно следит за всеми движениями друга и про себя грустно подчеркивает, что ему нагло лгут. «Заслужил», — думает. «Но как же это неприятно, маленький. Если бы ты только знал, насколько…» — Зачем ты зашел на профиль того магистранта? — тише обычного спрашивает Пак, возвращая пальцы к мягким волосам, начав неспешно их перебирать. Юнги сильно смыкает веки и тяжело выдыхает. Видимо, эту тему они не смогут просто так обойти, что не может не разочаровывать. Юнги очень не хочет говорить об этом парне, чертовски не хочет. Потому что из-за него у Мина дико стучит сердце и чересчур заметно учащается дыхание. И Юнги не хочет знать, почему. Он удобнее располагается на чужих коленях, так и не решаясь посмотреть в карие глаза друга. — Я просто хотел посмотреть, какого черта все за ним так бегают, что же в нем такого особенного, — негромко говорит тот, руками обнимая себя за плечи. — Смог понять, почему? — шепотом произносит Чимин, замечая сильную усталость друга, который еле держит глаза открытыми. Он очень не хочет устраивать эти допросы, но слова самостоятельно вырываются из его рта. Юнги некоторое время молчит, медленно прикрывая тяжелые веки, продолжая наслаждаться тихой музыкой, доносящейся из небольшого наушника. — Нет, не смог. Он просто моральный урод с обычной внешностью и поломанной психикой. Ничего такого, что могло бы вызвать какой-то интерес, кроме, разумеется, денег и дорогущего спорткара. Всего лишь обычный, самодовольный придурок, который привык получать все и сразу, — убедительно говорит Юнги, осторожно вжимаясь в теплую грудь друга, всеми силами пытаясь выровнять собственное дыхание. Усталость берёт верх, и парень ей абсолютно не сопротивляется. Мышцы приятно покалывают, что еще быстрее вгоняет в томительный сон. Чимин долгое время смотрит на умиротворенно лежащего мальчика, нежно касаясь его светлых волос. Парень уже пятый курс учится на психолога, перечитал уйму книг на эту тематику, повидал разные случаи на практике в психбольнице, но до сих пор продолжает делать вид, что его лучшие друг ему никогда и ни за что не солжет. Вот, как, например, сейчас: он продолжает делать вид, что это не ему только что жестоко солгали. Чимин мягко улыбается, одной рукой притягивает мальчика ближе, аккуратно положив голову ему на плечо. Как бы он не хотел столько всего знать и понимать. Как бы он не хотел быть лучшим в своей группе по психоанализу, терапии, теоретическим знаниям, а просто быть обычным человеком, который не понимает, когда именно ему лгут. Так, наверное, было бы проще. Так, наверное, было бы не столь больно. Чимин впервые так сильно хочет быть идиотом, который ни черта не понимает и лишь вечно смотрит на спящий объект своей безответной любви. Он не осуждает мальчика за его ложь. Никогда не осуждает. Потому что заслужил, так ему и надо за свою гребаную, никому не нужную любовь. За то, что сердце своё отдал, что никого, кроме этого человека не видишь, что каждую ночь горько улыбаешься, вспоминая его нежный образ, бледную кожу, алые губы, которые совсем недавно впервые ощутил на вкус. Такие сладкие, влажные, жаркие. Чимину тогда чуть крышу к чертям не сорвало. Он был готов перечеркнуть все грани, сорваться, войти в хрупкое тело друга рваным толчком, чтобы впервые услышать его хриплые стоны, которые представлял каждую ночь. Чимину так плохо от этих мыслей, которые никогда и ни за что не сможет воплотить. Он в состоянии лишь мечтать целовать белобрысого мальчика по обоюдному желанию, касаться его тела там, куда запрещает смотреть, обнимать везде, где только захочет, вжимать его спину в свою грудь, пальцами поглаживать кукольное личико и до беспамятства вдыхать лишь выжигающе-сладкий аромат лучшего, черт возьми, друга. Чимин правда себя всеми силами сдерживает, но когда он видит то, как это солнышко спит, обнимает себя за плечи дрожащими пальцами и совсем тихо, почти неслышно, дышит. Пока Чимин пытается не задохнуться… Он наклоняется ближе к чужому лицу, продолжая левой рукой держать парня за талию. Чимин думал долго, много, но понял лишь одно: он никогда не мог себя контролировать возле него. И сейчас не сможет. Ему правда больно осознавать то, что Юнги так сильно завис на фотографиях человека, который оставил на его нежной ладошке огромный ожог. Он много изучал психологию человека, очень много, и знает одну неоспоримую правду, от которой сердце обволакивает нестерпимая боль. Чимин непростительно медленно приближается к алым губам, снимает к черту наушник и начинает слушать лишь тихое дыхание друга, который уже давным-давно крепко спит. Пак долго смотрит на черные реснички, которые бросают небольшую тень на бледные скулы. Серебристый свет луны аккуратно падает на невероятной красоты лицо, будто бы тоже боится его испортить. Холодный воздух небрежно ерошит белые кудри, заставив некоторые прядки упасть на сомкнутые глаза. Чимин следит за всем этим, замечает каждую деталь, запоминает, сохраняет глубоко в сознании, чтобы, когда вдруг станет слишком тяжело, вспомнить и треснуто улыбнуться. Он наклоняется максимально близко, не дышит, удары сердца громко отражаются в висках, на кончиках пальцев, ладонях, губах… Чимин не знает, какого черта он сейчас творит, но осознание приходит слишком поздно, когда запретная сладость ощущается на кончике проколотого языка. Он очень пытался себя сдержать, но, сука, эти губы его с ума сводят. Чимин аккуратно поддевает пальцами чужой подбородок, сильнее впиваясь в желанные уста, не заботясь о том, что мальчик в любой момент может проснуться. Он столько времени себя держал, но стоило только ощутить этот особенный вкус, как любая выдержка прахом опадает на холодную землю. Парень отлично запомнил тот взгляд друга, который был направлен на фото темноволосого магистранта. Чертовски хорошо запомнил. Потому что именно в нем было то же самое желание, с которым Чимин всегда смотрит на Юнги. Его губы растягиваются в неестественной улыбке. Больно ли ему от этих заключений? Чудовищно. Почему? Да потому что всем сердцем влюблен, но никогда не сможет в этом признаться. Почему? Потому что люди влюбляются в тех, кто делает им дьявольски больно. И плевать они хотели на тех, кто свою душу им запросто отдал.