My pain will destroy you

После случившегося, Тэхену пришлось отправиться к доктору в связи с риском проникновения инфекции. Оказалось, парень порвал несколько сухожилий, и врач настоял на проведении операции, поскольку состояние может ухудшиться и Тэхен потеряет способность двигать несколькими пальцами. Парню пришлось не только согласиться на операцию, а еще и заплатить в десять раз больше положенного, чтобы доктор ни в коем случае не разглашал эту информацию СМИ. Началась бы суматоха; ведь как это, молодой гений может лишитсья способности рисовать. В чем причина? Кто с ним это сделал? А дальше вмешалась бы полиция, детективы и начали б искать виновного. Тэхен не может допустить того, чтобы у него отобрали Чонгука. Только не это. Лучше уж он еще одну руку себе пробьет, чем потеряет шанс закончить лучшую работу жизни. Тэхен слишком одержим искусством, а Чонгук уже давно стал его частью… После операции парню перебинтовали руки и настрого запретили что-либо ею делать. Но глупый Тэхен ни за что не послушает. Он по возвращению домой сразу же потянулся к кисточкам и начал с каким-то внутренним трепетом рисовать остальные части картины, вкладывать туда всю свою нежность, аккуратность, эмоции и нездоровую одержимость. Парень с ярким блеском в глазах рисовал тело Чона, руки, шею, ключицы. Пытался выжать из себя все соки, все силы, но все равно понимает, что никакими усилиями не сможет нарисовать одно: восхитительное лицо брюнета, которое больше никому во всем мире не дано. Ни единому живому человеку; ни у кого нет столько эстетики и пробирающего до мурашек холода в одной сущности, столько азарта и сумасшествия в непроглядно темных глазах; столько красоты и силы во всем теле; сколько власти и превосходства во взгляде. Все эти детали только сильнее подчеркивают то, что Тэхен нашел того единственного, кого создавали не только ангелы, но и вся преисподняя. Сам Сатана лично вдохнул в него жизнь, а святые существа подарили крылья. Большие, белые, прекрасные, которые Тэхен со слезами на глазах выводит кисточкой. Он рисует их за крепкой спиной, золотом украшает, сиять вынуждает, пока венистые руки по локоть в багровой крови измазаны, с точеных губ она стекает, пачкает смуглую кожу груди, белые перья порочит. А Тэхен рискует; слезами давится, перебинтованную руку к себе прижимает, с ужасом в черный глаз на полотне заглядывает, в вопле своем глохнет, потому что вновь, идиот, тянется к телефону и набирает до смерти пугающий номер. Нет, он не сильный, не храбрый, не стойкий, — трус, который боится потерять свою одержимость, коим давно является темноволосый парень, что заживо под землей хоронит, все круги ада показывает, на каждом останавливается, лично помогает. Тэхен болен. Чертовски болен. Потому что любить его не учили, влюбляться не умеет, только страдать и жить с жуткой ненавистью к себе и к сумасшедшей одержимости искусством. Тэхен пытался убежать, но каждый раз сворачивает туда, где у дороги имеется свойство замыкаться. Как чертов круг, в котором парень бесповоротно потерялся. Навечно потерялся… После долгих гудков Тэхен сломлено улыбается, осознавая, что вызов сбросили. Возможно, где-то внутри он и радостно выдохнул, но ведь отлично понимает, что назад вдоха не сделает. И только спустя несколько секунд телефон вибрирует, оповещая об входящем сообщении. Тэхен резко дергается и слишком быстро заходит в чат, впиваясь взглядом в яркий экран смартфона, с грустью прочитав следующие строки: «Меня не будет на выходных в городе. Тебе повезло, солнышко. Не сегодня». «А повезло ли?» — думает парень, отбрасываясь всем телом на мягкий ковер огромной комнаты, крепко сомкнув уставшие веки. Наверное, это и к лучшему. Сегодня Тэхен еще выдержит. Сегодня он еще не сломается. Но надолго ли?

* * *

Утро следующего дня встречает Чимина ноющей болью ниже поясницы и неприятным ощущением сухости во рту. Парень сильно морщится, с кряхтением поднимается с кровати, заметив то, что находится в одном лишь худи и нижнем белье. Штанов нигде не видно. Ну и фиг с ними. Чимин мягко растирает пальцами глаза, обнимает себя за живот и тяжело смыкает веки, пытаясь не вспоминать вчерашний роковой вечер. В нос резко врезается слабый аромат кофе, который тонким шлейфом тянется из кухни. Синеволосый набрасывает на голову капюшон, шаткой походкой направляясь к ступенькам, бросив мимолетный взгляд в комнату лучшего друга, сразу же отворачиваясь, игнорируя появившуюся тупую боль в груди. Он стыдливо опускает голову, кончиками пальцев тянет худи вниз, пытаясь спрятать обнаженные бедра. Аромат кофе становится сильнее, от чего Чимин непроизвольно сглатывает, делая маленький шаг внутрь уютной кухни. Глаза тут же натыкаются на сидящую фигуру мужчины, который усердно читает стопку бумаг, не сразу заметив вошедшего парня. Чимин сильнее обнимает себя за плечи, небольшими шагами проходит вглубь комнаты, нервно кусая нижнюю губу. Он не знает, как правильно себя вести в данной ситуации, не знает, что говорить, что делать, поэтому лучшего варианта, чем следующие слова, парень не находит. — Прости… — сдавлено произносит мальчишка, закрывая бледными ладошками лицо. Он боится посмотреть в лицо мужчины, услышать ответ, увидеть реакцию и предугадать его ближайшие действия. Чимину просто дико стыдно за все, что он вчера натворил. Так не должно было произойти. Все не этим должно было закончиться. Не так… Хосок вопросительно вздымает бровь, откладывая бумаги в сторону, и со строгим лицом смотрит на сжавшегося паренька. — Ты жалеешь? — на полном серьезе спрашивает тот, поймав на себе растерянный взгляд. — Ч-что? — удивленно распахивает веки, постыдно запинаясь. Не такой вопрос он ожидал услышать после всего случившегося. — Я спросил: ты жалеешь о вчерашнем вечере? — слишком безэмоционально произносит Хосок, складывая руки на груди. — Потому что если нет, то ты прекратишь ломать комедию, сядешь и съешь свой остывающий завтрак, — добавляет уже мягче, заметив растерянное состояние синеволосого. Чимин хочет еще что-то сказать, но тут же передумывает, пытаясь спрятать появившуюся ухмылку в вороте одежды. Он уже более уверенно подходит к столу, неспешно отодвигая стул, как вдруг его руку грубо перехватывают и тянут в сторону, от чего парень не удерживает равновесия и падает прямиком на бедра мужчины, рефлекторно хватая его за руку. Тело сразу же пробирает ряд приятных мурашек, и Чимин не сдерживается — еще раз улыбается, только более ярко и облегченно. Крепкие руки ложатся на его талию, удобно располагая мальчишку на коленях, пододвигая к нему тарелку с яичницей. — Я тоже не жалею… — шепотом добавляет куда-то в затылок, оставив приятный поцелуй на смуглой щеке. У Чимина внутри все сжимается от таких слов, поэтому он, чтобы не спалиться, утыкается взглядом в тарелку, неуверенно положив ладонь на теплую руку мужчины. — Который час? — решает спросить тот, пытаясь прервать странную атмосферу, что вызывает не менее странные чувства. — Десять утра, — спокойно отвечает Хосок, наблюдая за тем, как парень наконец-то начинает есть. — Тебе разве не надо на работу? — нахмуренно оборачивается назад Чимин, медленно пережевывая аппетитный завтрак. — Надо, но у нас и так никаких продвижений в деле, поэтому я никуда не тороплюсь, — ухмыляется. — Ешь спокойно. От такого обращения Чимину хочется спрятать покрасневшие щеки в чужую грудь, обнять и не отстраняться еще долгое время. Наверное, это впервые его голову посещают такого рода мысли; но парень и не против. Он оставляет все приборы на тарелке и корпусом оборачивается к лицу мужчины, соединяя руки на темном затылке. — Может, я смогу помочь? — нерешительно спрашивает тот, заглядывая в карие глаза, на которых, по-прежнему, надеты линзы. — Не сегодня, — большим пальцем касается нежной щеки мальчишки, притягивая его за подбородок к себе. — Тебе еще рано забивать голову всякими ужасами, — доброжелательно улыбается, опуская вторую ладонь к полуобнаженным ягодицам. — Но я ведь могу помочь… — шепотом настаивает синеволосый, пододвигаясь всем телом вперед. — Знаю, — отвечает и в тот же момент аккуратно касается губ паренька, получая не менее мягкий ответ. Чимин пальцами проходится по шее детектива, чувствуя неслабую хватку на своих бедрах. Он с охотой принимает жаркий напор, тихо постанывая в поцелуе, из-за чего мужчина не в состоянии спрятать пошлую улыбку. — Мне определенно нравится все то, что я слышу, — Хосок со вкусом облизывает пухлые уста, вынуждая мальчика в очередной раз покраснеть. «Но если бы это был Юнги — нравилось бы однозначно сильнее», — мелькает в мыслях и сразу же исчезает. — Можно я тебя кое о чем спрошу? — неожиданно начинает Чимин, опуская нахмуренный взгляд вниз. — Просто мне с большим трудом удается представить всю картину… — Ну попробуй, — вмиг становится серьезным, плавно прекращая любые действия. — Вчера ты говорил о младшем Чоне и об его причастности к какому-то убийству… — мнется тот. — Можешь рассказать, что там произошло? — поджимает губы, возвращая взгляд карим глазам. Хосок с вопросом смотрит на мальчишку, слегка удивляясь интересу к данной персоне. — По идее у меня нет права разглашать такого рода информацию, — начинает темноволосый, увидев мелькнувшее сожаление на чужом лице. — Ох, да, прости, мне правда не стоит лезть не в свое дело, — встревоженно говорит Чимин, упираясь лбом об крепкое плечо, чувствуя то, как его тело обнимают жилистые руки. — Чонгука не смогли в полной мере обвинить, поскольку не было достаточно улик, — с обреченным вздохом начинает тот, — но после того случая его долго лечили от наркотической зависимости, и лечение это дало непредвиденный сбой… — останавливается, нахмурив густые брови. — Что случилось? — заинтересованно поднимает веки Пак, увидев тяжелую улыбку на кофейных губах. — После отказа от наркотиков у него появилось достаточно серьезное психическое расстройство… — Что? — в шоке переспрашивает Чимин, тут же застывая в одном положении. — К-какое расстройство у него появилось…? — дрожащим голосом спрашивает, цепляясь пальцами за ворот темной рубашки. — Кажется, садистическое, — задумывается. — Но больше никаких деталей я не имею права разглашать. Все строго под запретом, и этой информацией владеют лишь единицы, поэтому, пожалуйста, держи язык за зубами. Чимин заторможено моргает, в ужасе распахнув веки. — Но с ним же Юнги… — дрогнувшим голосом говорит парень, сильнее цепляясь за плечи детектива. — Именно это меня беспокоит больше всего, — с трудом выдыхает, до выпирающих желваков стискивая челюсти. — Но Юнги умеет за себя постоять, поэтому с ним все будет хорошо, — притягивает мальчишку ближе к себе, зарываясь губами в синюю макушку. — Он у меня сильный мальчик, — еле заметно улыбается, смыкая руки на подрагивающей спине. — Но не факт, что он этого захочет, — вдруг говорит Чимин, растянув губы в болезненной улыбке. — Что ты имеешь в виду? — хмурится, пальцами перебирая мягкие пряди волос на затылке. — Кажется, между ними что-то происходит и… — шумно сглатывает, — и это далеко не злость или же взаимная неприязнь. Это что-то б-больше… Хосок больно впивается ногтями в собственные ладони, усиливая хватку на синем затылке. — О чем ты говоришь? — вновь как-то безэмоционально начинает он, но в этот раз в его тоне проскользнули нотки агрессии. Чимин впервые видит, чтобы этому человеку не удалось сдержать эмоций. Ну, конечно же, дело ведь касается любимого братика… — Я видел, как они смотрят друг на друга, — спокойно говорит младший, пытаясь спрятать появившийся внутренний испуг. — И, поверь, даже у психа больше здравого рассудка, чем у этих двоих в тот момент. Чимину неприятно об этом говорить, вспоминать, вновь ощущать все пережитые чувства, что буквально цепями обматывают шею и тянут два конца в противоположные стороны. Задыхаться принуждают, но не умереть. Смерть в этом случае не наказание — избавление, о котором Чимин думает каждый чертов день… Темноволосый мужчина устало прикрывает веки и обессиленно опускает голову на острое плечо, кончиком носа касаясь его влажной щеки. — Тебе больно? — как-то ласково спрашивает Хосок, сильнее обнимая податливое тело. Он ведь и так знает ответ, но все равно спрашивает, чтобы чужими словами приглушить собственные. Одному страдать невыносимо; двоим — чуточку легче. — Мне очень больно, — хрипловатым голосом отвечает, чувствуя на шее мягкие поцелуи мужчины, которыми тот все шрамы невидимые залечить пытается, сердцу дать силы работать, а губам — причину улыбаться. Чимин постепенно, слегка неуверенно приподнимает лицо, на долю секунды заглянув в карие глаза, и обреченно выдыхает. — Но у нас все равно нет никакого права рушить будущее Юнги своей любовью, ведь так? — с наигранной улыбкой спрашивает Чимин, понемногу расстегивая первые пуговицы чужой рубашки. — И никогда не будет, — утвердительно отвечает Хосок, стягивая с дрожащего тела большое худи. «И никому другому этого права не дано. Даже тебе, сукин ты псих…», — думает мужчина, грубо раскладывая тело молодого мальчика прямо на столе, с которого тут же слетает недоеденный и уже остывший завтрак.

* * *

Клубы горького дыма плавно вздымаются вверх, к холодным облакам, наполняя большую комнату специфическим ароматом. Татуированные пальцы лениво ерошат белые прядки, вторая рука крепко прижимает маленькую фигуру к груди, все еще продолжая слушать его прерывистое дыхание. Юнги расслабленно откидывается затылком на плечо парня, удовлетворенно прикрывая веки, разрешая своему телу реагировать на каждое касание. В ушах стоит размеренный шум моря, а на лицо падают серебристые лучи молодой луны, делая бледную кожу еще прекраснее. Они сидят на полу уже долгое время; не говорят, не смотрят, почти не дышат, всего лишь чувствуют и наслаждаются. Все ребята улетели несколько часов назад, а парни за прошедшее время так и не отлипли друг от друга. Пусть даже это и выглядит странно, неправильно, дико, — им плевать. Здесь, в этом невероятном городе, они делают все то, чего в Америке никогда не повторят. Эти воспоминания здесь зародятся, здесь и умрут. Никто им не разрешит завладеть собой. Не в этом мире; не с таким обществом. Юнги лениво тушит сигарету в пепельнице, оборачивая голову к серьезному Чону, уверенно садясь ему на колени. — Так зачем я здесь? — шепотом спрашивает, наклоняясь вперед, с нескрытым удовольствием заглядывая в темные глаза. Брюнет пододвигает хрупкое тело ближе, указательным пальцем поглаживая линию позвоночника. — Ты так хочешь услышать ответ? — лукаво улыбается, утыкаясь носом в бледную щеку. — Пойдем, я тебе кое-что покажу, — с жаром произносит слова, подхватывая мальчишку под бедра. — Куда мы идем? — с интересом рассматривает маленькую татуировку под чужим глазом, мягко касаясь ее губами. — Увидишь, — поднимается на ноги, вынудив худые лодыжки сомкнуться на пояснице. Чонгук крепко обхватывает ладонями ягодицы мальчика, тут же наталкиваясь на закатанные глаза. — Прекрати меня лапать, — с шутливой строгостью говорит Мин, опуская властные руки к бедрам. — Тебе ведь нравится, — хмыкает Чон, возвращая ладони в прежнее положение. — И мне тоже, — улыбается, сворачивая влево по большому коридору. — Ты такой странный, — задумчиво хмурит брови светловолосый. — То при всех сказал, что тебе противно целоваться с парнем, то сам вломился ко мне в комнату, — большим пальцем касается острого подбородка брюнета. — Почему ты так поступаешь? — своим обычным вопросом ставит Чона в безысходное положение. Ему бы сначала самому разобраться, что же творится в собственных мозгах, но выполнить это тяжелее, чем подумать. Чонгук сам не знает, что именно вызвало в нем такую резкую перемену. Он ведь псих… …разве психи умеют чувствовать? Да еще настолько реалистичное и правдоподобное. Наверное, нет? Чонгук поджимает губы и уводит взгляд в сторону, не решаясь ответить на заданный вопрос. Он, наконец-то, подходит к нужной комнате и, плавно толкая входную дверь, разрешает мальчику спрыгнуть на пол. Брюнет лениво ерошит волосы, увидев одновременный восторг и испуг в небесных глазах. Паренек с вопросом глядит на подошедшего Чона, который в ответ лишь мягко улыбается. — Сыграешь для меня? — ласково спрашивает брюнет, убрав белую прядь волос за покрасневшее ушко. Юнги дергается. В просторной, светлой комнате абсолютно пусто, лишь одно большое пианино в центре и кожаный диван сбоку. Парень отлично понимает, что именно его просят сыграть. Не великие творения гениев, что полонили сердца каждого, а вопль души своей, который полонил сердце одного. Наверное, именно это больше всего пугает мальчишку, что так и застыл с приподнятыми бровями. — Сыграть…? — дрогнувшим голосом переспрашивает, ощущая нежное касание шершавых пальцев на щеке. — Я давно хотел услышать еще раз, — аккуратно целует небольшой ожог на шее, взглядом указывая на пианино. — Откройся мне, маленький, прошу, — с искренней просьбой добавляет Чон, садясь в центр кожаного дивана и локтями опираясь об колени. Юнги заторможено моргает, ощущает сильную дрожь на кончиках пальцев и подступающий к горлу ком. Глаза щиплет появившиеся слезы, которые парень тут же смаргивает. Если кто-то так хочет услышать весь его внутренний ужас — пусть наслаждается. Юнги разрешает этому человеку проникнуть в душу, поглазеть на все терзания прошлого, где сплошная боль наполняла хрупкую оболочку. Юнги не боится открываться, ему страшно потом не выдержать… Он неестественной походкой приближается к стулу, резким движением опускаясь, набрав в легкие побольше воздуха. Тонкие пальцы нежно проходятся по клавишам, пока глаза наполняются слезами. Пусть все говорят, что детство — лучшая пора времени. Юнги все готов отдать, чтобы ни черта от него не помнить. Ни единого дня. Пусть все уничтожится, пеплом осядет, душу освободит, очистит. Потому что жить и вспоминать это — хуже любой ожесточенной пытки. Но если так просят — пусть слушают. Юнги уже почти свыкся с мыслью, что это будет преследовать всю оставшуюся жизнь. До самого конца… Мальчик шумно выдыхает, крепко смыкает веки, игнорируя первую упавшую слезу, начав неспешно давить на клавиши. Чонгук с замиранием впитывает каждый звук, каждую эмоцию, движение, попытки бороться и сопротивляться, тут же задыхаясь от переизбытка. Парень сейчас действительно играет не какую-то заученную мелодию, а свою собственную, годами отточенную до идеала, болью пропитанную до излишка, воспоминаниями заполненную… от которой не только сердце сжимается, но и руки болезненно дрожат. Чонгук не ожидал такой открытости, такой чистейшей правды в оболочке музыки, громкого вопля, спрятанного глубоко в аккордах, что финальным ударом убивают. Эта мелодия содержит в себе столько пережитого ужаса, что Чонгук на долгое время теряется, потупив взгляд в пол. Что должно было произойти с этим милым мальчиком, чтобы сейчас его музыка затронула ледяное сердце Чона, ударила по нему устрашающей силой, клеймо оставила, чтобы не смел ее забывать, вовек вспоминал… Чонгук никогда не думал, что существует что-то, из-за чего ему глотку захочется сорвать криком, лишь бы это прекратилось, лишь бы эта музыка закончилась. Брюнет должен чувствовать наслаждение, радость, удовольствие, но вместо этого шаткая психика нечеловеческим криком просит немедленно перестать над ней издеваться. Не выдержит. Слишком жестоко. Даже для Чонгука это уже слишком. Он резко подрывается с дивана, убирает пальцы мальчишки с клавиш и крепко прижимает его к своей груди, отчетливо слыша сдавленный плачь. Юнги цепляется руками за талию Чона, обнимает, одежду слезами пачкает, боится отпустить, потерять, не выдержать. Стоит только заглянуть в недавнее детство, как на него тут же уставились стеклянные глаза родителей, и Мин по новой заходится судорожными рыданиями. Чонгук обнимает крепче, мягко целует подрагивающую макушку, пытаясь проигнорировать острый укол где-то под ребрами. — Ты ведь не из-за удовольствия принимаешь наркотики, правда? — не особо радостным тоном произносит Чон, зарываясь пальцами в белые волосы. — Что же с тобой случилось, маленький? Почему тебе настолько больно? — заботливо гладит худенькую спину, медленно садясь на корточки. Мальчик рукавами кое как вытирает глаза, с печалью заглядывая в чужие. — Поверь, ты не хочешь этого знать, — строго отвечает, притягивая брюнета ближе к себе. — Никому не рассказывай, — шепотом добавляет на ухо, влажным носом утыкаясь в смуглую шею. Чонгук обнимает в ответ, слушая неровное сердцебиение и вдруг кое-что вспоминает, немного отстраняясь назад. — У меня для тебя есть небольшой подарок, — мягко начинает, поднимая лицо Юнги за подбородок. Парень удивленно хмурится, ощущая то, как его ладошку аккуратно берут в руку, нежно касаясь запястья. Спустя секунды две на нем заблестел небольшой браслет, от которого глаза Юнги восхищенно распахнулись. — Планеты…? — заколдованно шепчет Мин, поднимая слезящиеся глаза на брюнета. — Как ты узнал? — улыбается, подушечками пальцев скользя по разноцветным планетам на запястье. — До как-то проболтался, что ты влюблен в космос, вот я и купил… — чешет затылок, с удовольствием наблюдая за чужим восхищением. — Нравится? — пододвигается вперед, быстро облизав сухие губы. — Очень, — ярко улыбается, наклоняясь к смуглому лицу. — Спасибо тебе большое, — ладошками цепляет острые скулы, выдохнув раскаленный воздух на приоткрытые уста. Чонгук секунду медлит, заглядывает в голубые глаза, где от боли и след простыл, облегченно ухмыляется, с появившимся желанием припадая к жаркому рту паренька. Юнги расслабленно прикрывает веки, сразу же ответив на умопомрачительный поцелуй, вплетая все еще дрожащие пальцы в тёмные волосы. Брюнет тяжело дышит, обнимает тонкую талию, продолжая сидеть на корточках, непрерывно глядя на все эмоции этого милого мальчишки. Если он сам не хочет рассказывать причину своих кошмаров, то Чонгук лично взломает все существующие информационные базы мира, но найдет все то, из-за чего это солнышко пускает горькие слезы. И если причина в человеке, Чонгук не пожалеет сил — лично его уничтожит. Причем настолько мучительно, чтобы даже на том свете душа не смогла обрести покой. Потому что свое Чонгук бережет любой ценой. А эти слезы стали последней точкой невозврата.