My pain will destroy you

— Просыпайся, — шепчет грубый голос где-то сверху, возвращая спящего мальчика в реальность. Юнги устало зевает, морщит маленький носик и тихо шипит, когда холодные пальцы Чона касаются талии. — Зачем так рано? — говорит в подушку, не совершая ни единой попытки подъема. Усталость берет верх, а Юнги всегда ей подчинялся. Чонгук недовольно складывает руки на груди, несколько секунд всматривается в помятое лицо, украдкой ухмыляется и грубо поднимает расслабившееся тело на руки, больно шлепнув упругие ягодицы. Глаза Юнги тут же широко распахиваются. — Надо было сразу так сделать, — издевается Чон, нежно поглаживая красный отпечаток. Ладонь убирать сил не хватает. Кажется, выглядит она там достаточно правильно, даже идеально. Чонгуку дико нравится. Мальчишка шокировано смотрит на одетого парня, на его наглую ухмылку, и бледные щечки вмиг заливаются краской. Он, черт возьми, отлично помнит весь вчерашний вечер и, судя по реакции Чона, тот жалеть не собирается. Юнги бы не помешало сделать то же самое. — Нам уже пора возвращаться? — с долей грусти спрашивает Мин, скользя длинными пальцами по твердой груди Гука. Ему не хочется покидать это замечательное место. Здесь зародилось слишком много приятных воспоминаний, которым не место в реальном мире. — Пора, — нежно отвечает Чон, оставив теплый поцелуй на бледной щеке. — Отец требует, чтобы я начинал учиться управлять фирмой, поэтому устроить себе отдых дольше я не могу. Прости, — искренне произносит парень, увидев легкое удивление на милом лице. — Ты только что извинился? — лукаво улыбается Мин, окольцевав руками смуглую шею. — Если правда жалеешь, что приходится уезжать, — извинись правильно, — провокационно кусает нижнюю губу, с огоньком в глазах разглядывая пошлую усмешку Чона. — Так научи меня, — вдруг непривычно серьезным тоном произносит он, от чего Юнги шокировано столбенеет. — Запомнил… — с зародившимся страхом шепчет, заметно напрягаясь. Юнги очень надеялся, что Чонгук не услышал вчерашних и таких правдивых слов. Но удача явно не на его стороне. — Как же я могу забыть твою просьбу, маленький? — аккуратно водит губами по удивленному лицу, специально останавливаясь возле подбородка. — Я научу тебя ее любить, но, прошу, не пожалей, — тише добавляет, утягивая желанного мальчишку в сладкий поцелуй, покорно сомкнув веки. Наслаждается… Юнги дико пугают такие речи брюнета, но больше их его пугает собственная отзывчивость, желание, согласие… Эта тупая боль в груди ничего ведь не значит, правда? Юнги же хочет вернуться домой… … или нет? В любом случае правда здесь не самая приятная. Мальчишка решает остаться в неведении. — Одевайся, — на секунду отстраняется, опустив голову на теплую грудь. — Наши вещи собрала прислуга, — на миг затихает, больно кусая внутреннюю часть щеки. — И… если честно, я буду скучать по этому отдыху, — уже тише добавляет, зарываясь носом в приятно пахнущую шею. — Мне правда было хорошо, но мы никогда больше не вернемся сюда вместе, — невесело улыбается, до тихого скрипа стискивая челюсти. Неприятная боль сразу пронзила грудь Мина, стоило Чону произнести столь печальные слова. — Почему? — мягко целует висок парня, тоненькими пальцами накрывая острые скулы. — В этом году я заканчиваю университет, и отец тут же передаст мне бо́льшую часть бизнеса, — прикрывает веки, в наслаждении впитывая аккуратные касания Юнги. — Я все еще не понимаю, почему это последний отдых, — плавно наклоняется к лицу Чона, сладко улыбаясь, вынудив сердце парня на мгновение остановиться. Он знает, что не должен отказываться от полной жизни из-за какого-то гребаного семейного бизнеса. Не должен, но откажется. Если нет — заставят. Мальчик действительно рассуждает верно, и это могло бы быть их самым необычайным началом, а не печальным завершением. Могло бы, но не в этой жизни. А сейчас Чонгук выбирает наслаждаться тем, что имеет. Тем, что так трепетно держит в руках. Кого держит. Все остальное потом. — Самолет ждет, — на выдохе оповещает Чон, возвращая парнишку на ноги. — Одевайся быстро, вечером мы должны вернуться в Чикаго, — коротко улыбается, садится на постель и с любопытством начинает рассматривать эстетичную фигуру Юнги. Уж слишком болезненно она ему понравилась. — Ты не уйдешь? — в легком непонимании спрашивает Мин, попутно доставая из шкафа комплект одежды. — Хочу посмотреть, — грязно улыбается, больно прикусывая губу. — Ты же, вроде, не стесняешься, — специально давит, темным взглядом облизывая обнаженные бедра. Юнги секунду медлит, проверяет, не шутка ли это, но когда до него доходит отрицательный ответ — хмыкает. Пальцы плавно поддевают подол футболки и неспешно тянут ее вверх, почти полностью обнажая худенькое тело. Останавливается. — Только не подавись, — тихо хихикает, увидев неестественно потемневшие глаза Чонгука. Кажется, это было совсем не весело. Юнги решает не испытывать судьбу, поэтому быстро натягивает на себя великоватую одежду, возвращая взгляду Чона естественный цвет. Лучше с ним так не шутить. Вообще. — Идем, — негромко бросает мальчишка, сунув смартфон в задний карман брюк, и уже хотел оборачиваться, как слышит то, от чего конечности болезненно деревенеют. — Ты безумно красив… — неожиданно резко раздается сзади, из-за чего Юнги приходится шумно сглотнуть. Ему часто говорят подобные комплименты, но этот крайне отличается от остальных. Слишком много всего он смог вызвать. Даже, кажется, мимолетную улыбку. — Пошли уже, — опускает взгляд в пол и первым покидает комнату, не успев скрыть от пристального взора покрасневшие щечки. «Какой сладенький…», — скалится и двигается к выходу, в последний раз оглядывая большую комнату, которую он впервые с кем-то поделил. Очередное исключение. И лишь для светловолосого паренька.

* * *

Черный Оникс прорезает ночной воздух трассы со скоростью сто пятьдесят километров в час. Дорогу освещают яркие фары спорткара, в то время как в роскошном салоне стоит непринужденная и достаточно приятная атмосфера. Самолет приземлился где-то полчаса назад, и двух парней сразу встретил шофер, что любезно подогнал Оникс к взлетной площадке. На улицах Чикаго гуляет прохладный ветерок, мелькающие картинки за окном завораживают пару небесных глаз, обладатель которых делает все возможное, лишь бы не смотреть на сидящего рядом человека. Весь обратный путь Юнги сидел на коленях Чона, прижимаясь к его крепкому торсу, и просто молчал, жадно вдыхая умопомрачительный аромат. В груди все неприятно сжималось и покалывало, когда за иллюминатором постепенно исчезал такой захватывающий, переполненный воспоминаниями город. Юнги правда полюбил Рио-де-Жанейро. Всем сердцем полюбил. Особенно потому, что тот подарил ему уйму безумнейших моментов. Ярких, диких, будоражащих мурашки моментов. Юнги искренне благодарен судьбе за такой подарок. В маленьких наушниках играет очередная приятная песня, но даже она не в силах развеять неслабую тоску за жарким городом. За окнами уже виднеется знакомый район, что не очень-то и радует. Вот они, родные дома, родные улицы, родной Чикаго. Юнги наконец-то вернулся. Но никакой радости по-прежнему не ощущает. «Дом, милый дом». Дорогой Оникс с приятным визгом тормозит возле двухэтажного дома, окуная сидящих внутри парней в особую атмосферу. Пришло время прощаться. Они вернулись в ту самую реальность, где все случившееся под жесточайшим запретом. Юнги все отлично понимает, но выходить из машины не спешит. И черт его знает, чего именно он ждет. Надо бы бежать, сломя голову, спрятаться от себя подальше, своих желаний, ощущений, истинного лица. Но Юнги продолжает молча сидеть, суетливо свесив голову. Чонгук расслабленно откидывается на спинку кресла, устало прикрывая веки. Улыбка на лице загорается сама собой, стоило только осознать, что нарушил еще одно правило для маленького мальчишки. Никогда и никого, кроме Джуна, не катать на Ониксе. Чон ни с кем свое делить не привык. Но ради Юнги уже сделал два исключения. Приятная музыка, доносящаяся из колонок, нежно ласкает слух, уменьшая неловкую атмосферу к минимуму. Лунный свет плохо проникает сквозь тонированные окна, но даже так Чонгуку глаз не оторвать от неземной внешности паренька. И сколько он так уже смотрит? Минуту? Пять? Десять? Время давно потеряло свое значение, стоило только Чонгуку совершить тот роковой фокус. И все. Время остановилось. Больше он его не ощущает… — Иди ко мне, — спустя долгий промежуток произносит Чон, продолжая разглядывать фарфоровую кожу лица, где все еще виднеются красные отпечатки жарких поцелуев. Лучшего сочетания Чонгук в жизни не видел. Каждый след — идеален. Мальчик с ними — космический. Других слов брюнет не находит. Вид перед глазами слишком жесток. На крепкие, обтянутые темной тканью бедра аккуратно садится мальчик, что своей умопомрачительной красотой выбивает последние крупицы воздуха. Чонгук не двигается. Наблюдает. Сам себя не слушает, не контролирует. С демонами сражается и, вполне ожидаемо, проигрывает. Голубые глазки томно заглядывают в чужие, космически-темные, соблазняют, волю бурную подчиняют, демонов на колени ставят, слюнями давиться принуждают. Знает ведь, сучка, какая желанная. Чонгук никогда и не скрывал. — Как же ты это делаешь, маленький? — задает риторический вопрос и подносит бледные пальцы к губам, поочередно целуя каждый. — Я не знаю, как, но я впервые в жизни столь быстро кончил, — спокойно произносит дикие, даже для самого себя, вещи. Юнги заметно нахмурился. — Твой ротик — что-то сумасшедшее, — соблазнительно улыбается, невесомо касаясь искусанных губ парня, громко сглатывая. Как же, мать твою, хочет. И жажда эта ни на секунду не исчезает. — Больше ни у кого нет права ощущать тебя так, как это сделал я, — сорвано шепчет и притягивает полюбившиеся бедра ближе, бесстыдно сажая на полувставший член. Юнги неудобно ерзает, голову воротит, всем видом дает понять, что ему неприятно говорить на столь интимные темы. Он еще сам до конца не понял, что именно натворил. И осознание это принесет с собой страшные последствия. — Мне, наверное, уже пора… — оповещает светловолосый, не решаясь напоследок взглянуть в глаза того, кто видел самое непростительное, незабываемое, грязное и настолько же неправильное… Юнги бы очень хотелось все забыть. Но человек перед ним живое напоминание собственных безнравственных грехов, что еще вернутся к нему в жутчайших кошмарах. Правая рука хватает сумку с пассажирского сидения, вторая тянется к двери, но так и застывает в воздухе, пока истерзанные губы ощущают вкус никотиново-сладких, что уже стали такими привычными, правильными и до безумия желанными… Юнги бы мог разыграть жалкий спектакль сопротивления, но сквозь дурманящий туман понимает, что давно начал отвечать. Парень не знает, когда еще сможет допустить такое, но проблема в том, что и сейчас не должен был… — Да что с тобой? — Чонгук недовольно хмурит брови, отстраняясь от покрасневших уст мальчишки. Желает большего, но терпит. Видит же, что что-то не так. Голубые глаза парня слишком уж исказились печалью, грустью и даже… сожалением? Ну уж нет. Чонгук такого не допустит. — Юнги, — впервые с такой нежностью произносит его имя, обхватывая ладонями прекрасное лицо. Мальчишка застывает, уши заостряет, ждет, боится, терпит. — Когда ты выйдешь из этом машины, никогда, слышишь, никогда не смей жалеть о том, что между нами произошло, — уверенно излагает, но тон по-прежнему не лишается теплых оттенков. Переубедить хочет, вдолбить истину, ведь ничего ужасного не случилось, ничего постыдного или же неправильного. Это было обоюдное желание, значит, — верное. — Я не жалею, — сорвано заканчивает и плавно прикрывает веки, переплетая пальцы с эстетически-бледными. Наверное, Чонгук никогда не устанет называть мальчишку эстетичным. По-другому описать эту совершенную внешность — невозможно. Юнги украдкой улыбается, наконец-то решаясь посмотреть в расслабленное лицо брюнета, который внимательно наблюдает за всеми его движениями из-под полуопущенных век. Ответно улыбается. — Не пожалеешь? Секундное молчание — и долгожданный ответ: — Нет. Чонгук удовлетворенно кивает, еще раз целует своего эстетичного мальчика и обнимает. Долго обнимает. Ароматом сладким дышит, сердцебиением неровным упивается, нежно бедро поглаживает, где жестоким клеймом увековечился его ненасытный укус. Сорвался. Сделал больно. И не жалеет. Мальчишка скоро сам захочет большего. — Увидимся в универе, — на прощание говорит Чон, без особого желания открывая дверь Оникса. Юнги кивает, быстро покидает дорогой салон, в последний раз жадно поцеловав никотиновые губы. Не смог удержаться. Слишком желает. Слишком хочет. Терпит. — До встречи, — делает шаг назад, закрывает дверцу и долгим взглядом провожает сорвавшийся с места Оникс. Темные глаза также не отрывались от зеркала заднего вида. Проигрывают. Опять двое проигрывают. Юнги давит в себе мягкую улыбку, невесомо касаясь пальцами браслета на запястье. Тихое «спасибо» вслед говорит. А за что — неизвестно. Он, постояв так еще минут пять, крепче сжимает сумку с вещами и расслабленной походкой направился к входной двери. Сбоку стоит машина брата, в кухне горит приглушенный свет и мальчишка, тяжело вздохнув, толкает дверь, небрежно бросив сумку на пол. Не сразу, но стоило немного приглядеться, как Юнги замечает сидящую фигуру Хосока, который лениво пьет… виски? Парню редко приходилось с таким сталкиваться, только если у старшего серьезные проблемы на работе. Но, кажется, такое состояние связано с чем-то другим. С кем-то. Юнги, неумело спрятав удивление, подходит к брату, опускаясь на свободное место рядом. — Кто тебя подвозил? — без лишних слов начинает мужчина, абсолютно не следя за тоном речи. Язык заметно заплетается. Не ожидая такого, Юнги не смог сориентироваться и ответить, но конкретно его добило состояние родного человека. Спросить причину кажется чем-то дико пугающим, но парень решается: — Что с тобой? Почему так пьян? — еле заметно вскидывает бровь, пытаясь посмотреть в лицо Хосока. Тот лишь крепче стискивает челюсти, до белых пятен обхватывая бокал. — Я спросил: кто тебя подвозил?! — сильно повышает тон, пустив по хрупкому стеклу первую трещину. Юнги испуганно дергается. — Ч-чонгук… — криво шепчет, отодвигаясь назад, действительно испугавшись утратившего контроль брата. Но, кажется, от этого имени становится лишь хуже. И треснувший стакан — неоспоримое подтверждение. — Да какого хуя ты вообще с ним связался?! — резко оборачивается к застывшему мальчишке и больно хватает того за подбородок. — Ты хоть малое имеешь представление, кто он такой? — давит на бледные щечки, видя не скрытый ужас в глазах любимого братика. И стоило только опустить взгляд ниже, как подавленная звериная сущность вырывается наружу. — Это, блять, что такое?! — грубо оборачивает лицо Мина, уничтожающе глядя на багровые пятна нежной шеи. Юнги в страхе дрожит, парализован первой в жизни открытой агрессией брата. Голубые глаза наполняются влагой, подбородок больно жжет, но хватка становится лишь сильнее, а взгляд напротив — агрессивнее. — Т-там был-ли д-девушки, — еле двигает окаменевшим языком, скрепляя трепещущие пальцы на предплечье мужчины. Но он забыл одну вещь: Хосок в любом состоянии распознает ебаную ложь. — Да неужели? — ласково, с явно выраженными истерическими нотками спрашивает старший, пододвигаясь лицом ближе. — Именно поэтому ты дрожишь, как последняя сука, стоило мне вспомнить имя ебучего Чона? Нет? Давай, братишка, плюнь мне в лицо своей паршивой ложью, — в отвращении морщит нос, скользя рукой к тонкой и такой манящей шее. Сжимает. Юнги шире распахивает глаза, хаотично цепляется пальцами за ладони брата, надрывно плачет, губы в немой просьбе размыкает, боится. Дико боится утратившего контроль Хосока. Его ярость так и сочится изо всех щелей тела. Юнги ощущает себя маленькой букашкой, которую в любой момент могут раздавить. Хосок неестественно тепло улыбается, пододвигается еще ближе, алкогольным дыханием обжигая дрожащие губы. — Ты хоть знаешь, что человек этот страшно болен? — более спокойно произносит, но в глазах по-прежнему ни грамма трезвости или же самообладания. — У него серьезное психическое расстройство, неадекватное прошлое, под его именем весит принужденно закрытое дело об убийстве, и оно, сука, серийное, — пьяно разглядывает испуганное личико брата, получая неслабое удовольствие от их близости. — Ты понимаешь, что этот псих не контролирует себя? — рычит. — Сорвется на любого и убьет, глазом не моргнув, — медленно мажет губами по щекам, открыто игнорируя глубочайший ступор Юнги. Красные засосы неимоверно действуют на нервы, а если точнее, — к хуям их уничтожают. — Какая вероятность того, мой милый братик, что это будешь ты? — лукаво шепчет, веки прикрывает, полной грудью аромат младшего вдыхает, давится. Возбуждение неприятной болью ноет, мозг похуже алкоголя туманит, мысли запретные подкидывает, осуществить желает. Безумно желает… Хосок впервые столь сильно теряет, казалось бы, вечный контроль. — Ты немедленно прекратишь с ним общение, или же я подниму все высшие связи и этого психа упекут в лечебницу на дико долгий срок, — мастерски блефует, крупную дрожь маленького тела чувствует, удары сердца в нездоровом ритме, участившееся дыхание слушает, подавленно скалится, оставив на любимой щеке влажный поцелуй. Он знает, что абсолютно никакого вреда Чону не в силах нанести. Они со слишком разных слоев общества. Как бы не хотел — не сможет. В его руках нет той власти, которая разрешила бы сотворить желаемое… Но даже без нее Хосок не разрешит своему родному брату погрязнуть в этом человеке. Видит же, что плохо кончится. Юнги уже реагирует ненормально. Его внутренний ужас излишне заметен. Мальчишка неуклюже отшатывается, пустыми глазами смотрит в пол, выдавив из себя неестественную улыбку. — Вот, значит, как ты поступаешь, — сухо произносит, больше не глядя в яростное лицо старшего, которое, к слову, сейчас без линз. Настроение спорить совершенно отсутствует. Да и бесполезно. Пьяного человека переубедить практически невозможно. — Как скажешь, любимый братик, — безэмоционально заканчивает и одним рваным движением убирает руки мужчины от себя. Хосок впервые не может понять, что именно чувствуют в данный момент. Разочарование? Злость? Ненависть? Грусть? Печаль? Боль? Он ничего из перечисленного увидеть не может. Возможно, дело в алкоголе, но ведь и он никогда не препятствовал. Мальчишка будто за столь короткий миг полностью опустел, замкнулся, спрятался, боится его, не хочет видеть. Любимую радужку затапливает противное чувство презрения, обиды, недоверия. Юнги слезы не роняет, не всхлипывает, никаких признаков истерики не подает. Даже не оспаривает грубое решение темноволосого, просто соглашается. И молча уходит, оставив Хосока жадными глотками вдыхать неимоверный аромат тела, у которого осадок неприятно-горький. Хосок не жалеет о сказанных словах. Пусть это и было жестоко, зато действенно. Юнги не должен связываться с неконтролирующим себя психопатом. Особенно, если возле него сам становится таким.

* * *

Тяжелая дверь особняка медленно распахивается, впуская внутрь дико уставшего Чона. Он с порога отлично понимает, что так легко не отвертится. Отцу уже давно все известно. И недовольный взгляд тому яркое подтверждение. — Ну и почему ты задержался? — холодно начинает мужчина, не удосуживаясь даже посмотреть на сына. Чонгук безэмоционально хмыкает. — Твои шавки давно тебе все доложили. Зачем вновь спрашиваешь? — без доли уважения отвечает, хмуро глядя на ухмыльнувшегося отца. Да, это, наверное, было очень смешно. — Доложили, но мне хочется узнать лично от тебя, что именно ты там делал с парнем, — открыто издевается и наливает в лежащий на столе бокал два пальца виски. Пригубляет. Чонгук отвечать не собирается. — Слышал, он тебе отсосал, — широко улыбается, взглядом останавливая охрану, вмиг кинувшуюся в сторону Чона. У того даже глаза изменились, утонули в непроглядной тьме. — Все сказал? — сквозь зубы шипит парень, еле сдерживая внутреннюю агрессию. Никто, сука, не имеет права говорить об этом мальчике в таком тоне. Если бы не долбаная охрана из шести человек, Чонгук бы подавно сломал отцу нос. И он понятия не имеет, почему так отреагировал. — Нет, не все, — плавно затягивается, с нескрытой усмешкой разглядывая изменившегося в эмоциях сына. И проблема в том, что причина кроется в одном человеке. Мужчина ставит заметку проверить, кто же такой этот мальчишка. — В твоей комнате лежат отчеты по работе фирмы, — принужденно меняет тему, делая абсолютно строгое лицо. — Я хочу, чтобы ты все перепроверил, сделал определенные выводы и разработал систему, по которой реально улучшить общий доход, — стряхивает пепел, кончиком языка облизывая губы. — Ты скоро окончишь учебу, и я хочу знать, как именно пойдут дела фирмы после моей отставки, — смотрит на спокойного Чона и негромко хмыкает. — И я очень надеюсь, что все твои неординарные увлечения парнями останутся в прошлом, а в ближайшем будущем ты заключишь выгодный брак с какой-то хорошенькой девушкой из богатой семьи, — строго произносит мужчина, не желая даже слушать предсказуемый ответ сына. У того просто-напросто выбора нет. Его родили лишь с одной целью: для поддержки самого крупного бизнеса Америки. И ему придется с этим смириться. — Теперь я могу идти? — безразлично спрашивает, до крови прикусив внутреннюю часть щеки. Другого он и не ожидал. Отец всегда напоминает, что же ждет любимого сына после окончания универа. Чонгук наизусть знает каждую его реплику. — Можешь. И я очень хочу верить, что ты примешь во внимание мои слова о мальчишке, — лениво тушит сигарету в пепельнице, серьезно глядя на уходящего Чона. — Не разрешай ему завладеть собой, — бросает вслед, строго хмуря брови. — Ты уже неправильно реагируешь на одно упоминание его имени… — добавляет тише, провожая фигуру сына беспокойным взглядом. Устало прикрывает веки. Чонгук до скрипа стискивает челюсти, дышит через раз, пока агрессия наполняет каждый миллиметр стройного тела. Было очевидно, что отец все узнает. Но все равно его слова о мальчике сорвали последние шаткие цепи. Чонгук теперь чертовски зол. Он заходит в свою комнату, захлопывает за собой дверь и сразу же садится за рабочий стол, где стоит один из самых мощных компьютеров в стране. Чонгук медленно выдыхает, успокаивается и постепенно вспоминает, зачем вообще явился в особняк, а не поехал прямиком в свою квартиру. Ах да, мальчишка. Точнее, его загадочное и дико манящее прошлое. Не зря же Чонгук учится на IT-технолога. В этом есть своя прелесть. Он быстро открывает нужную программу, вводит численные строчки кода, полностью сосредоточившись на увлекательном деле. Ему все время было уж слишком интересно, почему парень с такой болью играет на пианино, почему вечно плачет в процессе и почему так дрожит от секундного упоминания прошлого. Чонгук правда не хотел лезть в его жизнь, но не смог удержаться. Слишком интересен парень, чтобы пройти мимо и не узнать сокровенное. Чонгук желает увидеть его демонов. Несколько секунд загрузки, недолгого поиска по базе данных Чикаго и вот он, небольшой, но результат. Под сладким именем «Мин Юнги» красуется одна небольшая шестилетняя статья из газеты и еще некоторые классические данные о его жизни. Чонгук вмиг изнутри загорается любопытством. «Умышленный поджог, отобравший жизнь молодой семьи…» И после первой же фразы Чонгук моментально сдувается, шокировано распахивая веки. Поджог? Смерть? Что, блять, происходит?! «…Из выживших лишь молодой парень, у которого тяжелое отравление угарным газом и численные ожоги. Стан нестабильный. У старшего сына семьи повредился левый глаз, когда тот, нарушив правила безопасности, ворвался в дом, с целью спасти родных до приезда спасательной службы. Но, к сожалению, ему удалось вытащить лишь одного и, к тому же, нанести себе немалый вред, поскольку от высокой температуры в доме начали взрываться окна. Дальнейшие сведения о поджигателе…» Чонгук прекращает читать. Окаменевшими пальцами зарывается в волосы и больно их оттягивает, крепко сомкнув веки. Он далеко не это ожидал увидеть, но теперь понятно, почему мальчишка так странно отреагировал на ожог. Так эмоционально. Ему ведь тогда было… четырнадцать лет? Господи, он ведь мог видеть, как заживо сгорают его родители. Да еще и поджог умышленный. Значит… должен быть убийца? Его ведь нашли? Чонгук резко дергается и сразу же открывает другую базу данных, набрав в поиске критерии дела и год возникновения. Ему до дикой боли интересно, что же за урод посмел поджечь дом, в котором находилась целая семья. Это же какие проблемы надо иметь с головой, чтобы совершить такое. Чонгук не может в полной мере обвинить преступника, поскольку сам далеко не чист, но агрессия внутри зарождается сама собой. Чону обидно за милого мальчишку, которому пришлось пережить такое в столь юном возрасте. А Чонгук еще и добивал своими нередкими выходками… Но Юнги все равно ему, сука, улыбнулся и с нежностью обнял, когда тот попросил остаться. Блять, Чонгук готов своими же руками убить ту тварь, что чуть ли не отправила маленькое солнышко в другой мир. «Прости…», — мысленно просит прощения, попутно открывая нужное дело. И плевать, что сейчас может обзавестись кучей серьезных неприятностей из-за взлома федеральной базы данных. Абсолютно плевать. Он должен узнать, кто именно совершил столь жестокий поступок. И узнал. Вот только человек скончался в тюрьме еще два года назад. Повесился. Что ни черта не радует. Слишком легкое наказание. Такие твари заслуживают всего самого худшего. Чонгук бы обеспечил ему истинный ад в прогнившем насквозь мире. Он сильно сжимает в руке мышку и опускает глаза к строке, где небольшим шрифтом написано имя человека, расследовавшего дело. И какое же было удивление Чона, когда до него дошло, что вел его брат мальчика, просто фамилия матери. «Чон Хосок», — широко улыбается, вспоминая детектива, яро обвинявшего парня в серийном убийстве. У них давно взаимная неприязнь. Чонгук плавно откидывается на спинку кресла, долгое время глядя в яркий монитор, где открыто фото сгоревшего дома. — Значит, братья, — негромко произносит и лениво тянется к пачке сигарет. — Какая интересная новость, — достает одну, зажав фильтр губами. Поджигает. Яркая вспышка огня красиво отобразилась в темных глазах, вынудив парня рассмеяться. «Значит, мой мальчик боится огня? Какая прелесть. Я этот страх с удовольствием из него выжгу…».