My pain will destroy you

Тонкие пальцы плавно скользят вдоль шеи, осторожно касаясь багровых пятен. Их настолько много, что Юнги даже не пытается спрятать. Тональника не хватит. Да еще и этот чертов укус. Юнги конкретно на нем подвисает. Ладошка мягко поглаживает следы от ровных зубов, мелко вздрагивая, когда перед глазами проносится соблазнительно-кровавая ухмылка. Юнги шумно сглатывает, трясёт головой и резко натягивает брюки, надежно спрятав след собственноручно созданного греха. Он еще секунду смотрит на свою красную шею, тяжело вздыхает и неохотно спускается вниз, попутно хватая рукой небольшой рюкзак. Навязчивые мысли не покидали голову на протяжении всей ночи. Юнги в упор не понимал, почему брат вчера себя так вел. Почему кричал, причинял боль, угрожал, странно… целовал. Парень впервые с таким столкнулся. И абсолютно не понимает, как действовать дальше. Юнги никогда еще не был в столь безысходном положении. На кухне, как и ожидалось, никого нет. Брат давно уехал на работу, оставив младшему несколько бутербродов и кофе. Юнги его не осуждает, правда, просто… просто это было уже слишком. Угрозы и оскорбления поселили внутри мальчишки противную обиду, что с каждым подавленным словом становится лишь сильнее. Юнги бы хотел и мог высказать вчера старшему своё мнение, но промолчал, поскольку дико испугался, решая, что ничего хорошего из этого не выйдет. Через полчаса начнется консультация к экзамену. Выходные, к большому сожалению, уже закончились и вот-вот откроется всеми так любимый сезон сессий. Юнги блевануть хочется от одного только упоминания, не говоря уже о самой подготовке. Парень неуверенно поджимает губы в тонкую линию, быстро выпивает кофе и сбрасывает краткое сообщение Чимину, ставя в известность, что тот его ждет. Они, вроде, еще не помирились, но ведь и ссоры особой не было. Правда? Юнги хочет так думать, потому что десятки безответных сообщений друга неприятно зудят где-то под ребрами. Он и сам не понимает, почему не отвечал. Был занят? О да, занят… От одного упоминания, чем, хочется истерически рассмеяться. Ответ от Чимина поступает сразу, что неслабо удивило, но Юнги не придает большого значения, вспомнив, сколько именно времени понадобится другу, чтобы приехать. Но даже здесь тот удивил. Приехал ровно десять минут спустя. Юнги выходит из дома и спокойно садится внутрь Форда, бросив рюкзак на заднее сидение, доставая пачку сигарет из заднего кармана. — Привет, — тихо бросает тот, на секунду встречаясь взглядами. Глаза Чимина выглядят как-то по-особенному уставшими, слегка печальными и даже покрасневшими. Видимо, бессонная ночь. Или ночи. Но лучше ему этого не знать. — Привет, — мягко отвечает, неаккуратно прокручивая ключ зажигания. Все его действия выглядят очень неровными, небрежными, а пальцы правой руки, кажется, периодически подрагивают. Юнги настораживает такое поведение друга. — Все в порядке? — корпусом оборачивается к парню и поджигает кончик ментоловой сигареты. Чимин лишь коротко кивает, выезжая на ровную дорогу. С ним все хорошо, просто пара засосов в глаз попала. А так все очень даже прекрасно. Его не удивил звонок друга. Это было вполне ожидаемо. — Как отдых в Рио? — непринужденно спрашивает, до белых пятен сжав кожаный руль. — Вижу, ты там явно не скучал, — расслабленно кивает на бледную шею, выдавив из себя еле уловимую ухмылку. — Да, было дело, — тихо хмыкает, плавно затягиваясь. — Прости, что не отвечал. Телефон разрядился, а зарядку дома оставил, поэтому успел ответить лишь Хосоку, — несильно толкает друга в плечо и растягивает губы в своей фирменной сладкой улыбке. — Не обижайся, чувак, наша ссора была сущей глупостью, — руками тянется к шее Пака, зарываясь носом ему в ключицу. — Мне тебя там не хватало, — искренне заканчивает, плавно вдыхая такой родной аромат духов. Спину накрывает теплая ладонь, притягивая мальчишку еще ближе. — Все хорошо, Юнги, я не обижаюсь, — проходится носом по светлым волосам, краем глаза следя за длинной дорогой. Чимин правда не обижается, но проигнорированные сообщения все равно оставили свой след. И парню мало верится, что ни у кого больше на вилле не было зарядки. Да и плевать. Главное, что мальчишка сейчас рядом, а его ровное дыхание плавно обжигает смуглую шею. Правая рука все так же покоится на хрупкой спине, нежно поглаживая выпирающие позвонки. Лучше и быть не может. Этот момент стоил всех пережитых мучений за последние несколько дней; Чимин наслаждается им сполна. Дорога к универу проходит спокойно и тихо, обстановка не нагнетает, даже наоборот, успокаивает. Равномерное дыхание под ухом ласкает слух и неосознанно будоражит давно сломленную улыбку. Чимину правда хорошо, но вот осознание того, что багровые пятна на шее друга явно не от девушки, — делает больно. Опять. И так по кругу. Пока окончательно не потеряет способность чувствовать. Он бы мог спросить парня, что же случилось, но ведь отлично понимает: если его предположения верны — Юнги солжет. А его ложь намного хуже, чем вид клеймированной шеи. Даже если сделал это темноволосый магистрант с бесповоротно поехавшей психикой. А Чимин уверен: это был именно он.

* * *

— Наконец-то вернулся, — радостно восклицает Джун, несколько раз похлопав друга по спине. Чонгук коротко подмигивает, поправив лямку рюкзака на плече. Неделя только началась, а умереть уже всем хочется. — Сколько радости, — саркастично хмыкает, лениво приближаясь вместе с Намджуном ко входу. — Что нового у вас тут? — вопросительно смотрит, зажимая в уголке губ фильтр сигареты. — У нас — ничего, но вот пару минут назад я видел того мальчишку, — неестественно нежно тянет, с издевкой глядя на безразличие друга. — Ну, и? — спокойно спрашивает, пока внутри загорается искорка немалого любопытства. — Чувак, у него вся шея красная, — давит усмешку, поймав незначительное изменение в лице Чона. — Вижу, — мягко поднимает уголки губ, неотрывно глядя в одну сторону. Вид светловолосого паренька завораживает. Собственные следы на нем — добивают. — Твоя работа? — прослеживает за взглядом друга, неудивительно хмыкнув. — Ну, а чья же еще, — хлопает Джуна по плечу, спрятав сигарету обратно в карман. Сейчас она явно принесет дискомфорт. Рот будет занят другим. Он лениво опирается плечом об стену, потемневшими глазами скользя по хрупкой фигуре парня, открыто облизываясь. Мальчишка эффектно что-то рассказывает другу, сахарно улыбается, периодически поглаживая пальцами шею. Красную, забитую засосами шею, что так сладко манит, искушает, просит приласкать себя, еще раз поцеловать, грубо сжать. Чонгук от мыслей своих дуреет, пошло прикусив губу. — Ты так изменился, — негромко говорит Намджун, наблюдая за удивительно сильным желанием друга. Когда такое вообще с ним происходило? Чонгук захотел… парня? С ума можно сойти… Брюнет слов Джуна не услышал, скорее — проигнорировал. Он знает свою истину и принимает ее целиком. Коридор универа переполнен, студенты делятся различными историями с каникул, и лишь Чонгук плевать хотел на весь этот сброд; в секунду приближается к шокированному мальчику, больно впечатав его в стену. Голубые глаза в ужасе округляются. — Ты что…? — пытается ровно говорить, но дыхание нещадно сбивается, стоило татуированным рукам скользнуть под худи. Сердце громко взорвалось под ребрами, а бледные щеки залились густой краской. — Здесь же люди… — на грани слышимости заканчивает, с трудом оборачивая голову к Чимину. — Встретимся на следующей перемене, — умоляюще глядит, увидев явно выраженную злость друга. У синеволосого руки зачесались ударить мудака, который позволяет себе ну уж слишком много. А чертов Юнги — разрешает. — Отойди от него, — сквозь зубы выпаливает Пак, игнорируя неземную мольбу в глазах блондина. Это еще больше взбешивает. Пусть он и так знал, что между ними не все чисто, но видеть их взаимодействие — уже слишком. Его сломанные нервы на пределе. Лицо Чонгука меняется за несколько секунд: улыбка исчезает, а тёмные глаза приобретают особо кровавый оттенок. Как же просто он способен потерять контроль. Ну, а дальше что? — А если я не хочу, — неожиданным стальным тоном излагает, спокойно оборачиваясь к стоящему Паку. Тот сразу видит насыщенный контраст между тем, как он смотрит на Юнги, и на остальных. Второй вариант пугает совершенно всех наблюдателей происходящего. Без исключений. — Что ты мне сделаешь? Ударишь? — неестественно широко скалится, делая шаг вперед. — Так попробуй, — холодно шипит в десяти сантиметрах от лица парня, несколько раз хрустнув шеей. Безумие в его взгляде алым пламенем загорается, поглощая на своем пути все живое. Чонгук, по большей части, взбесился не от конкретных слов Пака, а от того, как именно он посмотрел на его мальчика. С дико больной любовью и сжирающей ревностью. Чонгук уже готов ему все кости переломать. Чимин молчит, до скрипа стискивает челюсти, не менее уничтожающе глядит в ответ, десятки любопытных взглядов на себе ощущает. Бесится. Среди них нет того, который жизненно необходим. Чимин с болью замечает любимую ладошку, что плавно скользит вдоль татуированного предплечья и тянет его назад, тихо говоря что-то на ухо. Брюнет заметно расслабляется. — Чимин, пожалуйста, уходи, — напоследок просит Юнги, робко оборачивая Чонгука к себе. И правда, ему лучше не видеть продолжения. Память навеки сохранит картину, где маленький мальчик встает на носочки, руками окольцовывает смуглую шею и, под охуевшие вздохи студентов, целует нагло ухмыляющиеся губы. Чимин из последних сил срывается с места, пытаясь проигнорировать нечеловеческую боль в сердце и стыдливо вырвавшиеся слезы отчаяния. Нет, ему не больно. Всего лишь с языка слетает неоспоримая истина: «Скорее бы встретить свою гнилую вечность…» И Чимин правда не знает, сколько еще так сможет продержаться. Ради чего? Юнги целует мокро, горячие руки на бедра опускает, по груди крепкой скользит, реакцию застывших людей впитывает, бледные пальцы в волосы темные запускает, ближе прижимается, улыбки своей не скрывает. Никотиновые уста облизывает, оттягивает, язык внутрь толкает, грубый ответ принимает. Двоим крышу срывает этот чертов переизбыток кайфа. Парню слишком хорошо, жарко, приятно, безумно, охуенно, но стоило только вспомнить недавние слова брата, — все исчезает; веки намертво сомкнулись. Страх и смятения внутри поселяются, грызут, просят ответов, хотят их знать, отвергнуть слова старшего. И Юнги с трудом им подчиняется. Тонкими пальцами он медленно отдаляет подбородок брюнета, дыхание сбитое переводит, хмуро заглядывая в его помутневшие от поцелуя глаза. Сухо облизывается. — Можно мне спросить… кое о чем? — настороженно начинает, продолжая блуждать руками по жаркой груди. Узнать правду сейчас не кажется столь веселым. Скорее даже пугающим. «Лучше бы Хосок ошибался, молю». Чонгук лишь тихо хмыкает, делая очевидные предположения следующего вопроса, и без желания кивает. — Ты когда-нибудь… убивал? — пугливо прячет глаза под упавшей челкой, отодвинув крепкие руки парня назад. Пока не услышит ответ — не разрешит прикасаться. Он должен узнать эту чертову правду, какой бы жестокой она не оказалась. Губы Чонгука растягиваются в подобие ухмылки, что уже ничего хорошего не сулит. — Это тебе братик сказал, да? — неожиданно для Юнги говорит, вынудив того крупно вздрогнуть. — Откуда ты… — Какая к черту разница, откуда я знаю? — не особо мягко восклицает, спрятав сжатые кулаки в карманы кожанки. Этот вопрос был слишком очевиден. — И ты ему поверил, — утвердительно добавляет, увидев неслабый испуг в небесных глазах. Юнги впервые не имеет ни малейшего представления, как должен отвечать. Эти слова загнали его в конечный тупик. — Я не говорил, что вер… — не заканчивает бессмысленную речь. — Если спрашивал, значит сомневался. Если сомневался — поверил, — холодно перебивает, вскидывая подбородок вверх. Студенты продолжают навязчиво пялиться в их сторону, что помалу выводит из себя. Еще эти слова мальчишки… его испуг и плохо спрятанный ужас. Чонгука выводит абсолютно все. Хочется схватить чье-то лицо и бить об стену до тех пор, пока от любопытства не останется и следа. Со страхом он будет бороться по-другому. — А что, если убивал? — вдруг менее нагнетающе спрашивает, становясь в упор к пареньку. Улыбается нездорово, косточками пальцев касаясь нежной щеки. — Тебя это пугает? — вопросительно наклоняет голову, жаркую ладонь опускает к паху, вынудив Юнги позорно вскрикнуть и до боли укусить израненную губу. Молчит. Не издает желаемое для своего личного дьявола-искусителя. — Прекрати… — надсадно шепчет, всеми силами уворачиваясь от никотинового дыхания. Пальцы нещадно дрожат, а запретное возбуждение бесстыдно наполняет его целиком. Душит железными цепями, нагло улыбается в лицо, открытое удовольствие от страданий чужих получает. Не отпускает. Венистая рука сильнее сжимает пах мальчишки, под ремень проскальзывает, к белью тянется, сопротивление не находит, воздухом давится. Татуированные пальцы крепко обхватывают вставший член, умело игнорируя озадаченный шепот за спиной. Главное сейчас — светловолосый ангелочек с космически прекрасными глазами. Чонгуку нехорошо от одного только возбужденного вида перед собой, не говоря уже о малость подавленных стонах. Каждый — сильнейший разряд тока. И Чонгук всерьез решает разбить лица всех свидетелей, которые так бесцеремонно разглядывают обессиленного мальчика. Его мальчика. — Прекрати это делать со мной, — комкает в пальцах рубашку брюнета, опираясь лбом об его жаркую грудь. — Немедленно прекрати… — на выдохе молит, притягивая Чона ближе к себе. Только бы никто не увидел, что именно он вытворяет с ним. А Чонгук наглеет. Массирует фалангой влажную головку, периодически давит на уретру, вытекающую смазку собирает, по всей длине органа размазывает. Бедного Юнги до брызнувших слез блаженства доводит. — Как же я хочу тебя трахнуть перед всеми, — мокро целует красную щечку, пошлой улыбкой награждает, стоны еле слышные ловит, каждый запоминает. — Жестко, грязно, больно, чтобы ты кончал от одной только мысли, что это я в тебе. Никто иной, а я, — выделяет последние слова, грубо опуская ладонь к основанию члена. Давит. Мальчишка в слезах дышать не может, хаотично за любую поверхность хватается, ногти в кровь раздирает, хриплые стоны в себе прячет, не дает услышать, боится. Дико боится. Вожделение переходит все допустимые границы. Юнги ужасается личных, резко вспыхнувших чувств. — Я не хочу это продолжать! — сквозь зубы выпаливает Мин, изо всех оставшихся сил толкает парня в живот и неподвижным телом оседает на паркет коридора. Лицо в локоть утыкает, плачет. И уже непонятно, от чего именно. От переизбытка неправильных ощущений или же от пугающего будущего… … которое он встречает со страхом в глазах. Чонгук сразу понял, чего именно касаются слова парня. И осознание это делает лишь хуже. — Что ты сказал? — переспрашивает, а Юнги улавливает в его тоне нотки отрицания, отказа вперемешку с неконтролируемой агрессией, которую останавливает лишь молчаливые секунды. Пока парень молчит — Чонгук не срывается. Надеется, что послышалось. Юнги обнимает себя за колени, остерегаясь взглядов изменившегося Чона, чей голос сейчас пробирает до дрожи. Ничего хорошего не произойдет, когда он повторит свои слова, но другого выхода у него нет. Этот парень серьезно болен, а Юнги боится. Боится стать следующим… — Я не хочу связываться с возможным убийцей-психопатом, — сквозь всхлипы говорит он, до крови вгрызаясь в истерзанную губу. — Я хочу все прекратить… — заканчивает, неаккуратно вытирает слезы, наконец-то решаясь взглянуть на застывшего перед ним человека. А у него глаза меркнут, истребляют ту искру безумную, что всегда горела ярко, стоило светловолосому мальчишке появиться в поле зрения. Теперь там всего лишь холодная, невыносимая пустота, явившаяся благодаря желанному всем сердцем парню. Ангелу. — Убийца-психопат? — без доли радости улыбается. — Ты правда так считаешь? — смотрит в упор своими жуткими глазами, не делая попыток приблизиться. Не хочет. Впервые так яро не хочет. Ответ ждет, не двигается, не дышит. И натыкается на многосекундное молчание. — Хорошо, — сухо бросает, плавно садясь на корточки, достав из кармана новую сигарету. Поджигает. — Я даю тебе полную свободу, — грубым от дыма голосом оповещает, глубоко затягиваясь. В его словах нет сожаления — сплошное разочарование. Юнги заметно дергается и поднимает заплаканные глаза на брюнета, каменеет. Худшей фразы он в мире не слышал. А худшая она потому, что боль необъяснимую приносит. Сильную. Адскую. Кажется, Юнги плевать хотел на все прошлое парня. Лишь бы тот больше слова свои не повторял. Никогда. Юнги не хочет такой свободы… Шершавые пальцы мягко обводят контур сахарных губ, оставив на них неприятно-горький поцелуй разочарования. Чонгук отлично постарается, чтобы мальчик, извиняясь, на коленях к нему приполз. Сам в руки бросился, слова безжалостные забрал обратно, ласково поцеловал… …а пока: — Я в тебе сильно ошибался, — с серьезным лицом добивает, резко поднимаясь на ноги. Мелькнувшую борьбу в глазах голубых видит, сопротивление. Улыбается мягко. И уходит, не давая мальчику воплотить навязчивые слова в реальность. А волнует ли Юнги психическое состояние Чона? Криминальное прошлое? Мнение брата? Мнение остальных? Или же он внушил себе такую правду, чтобы казаться нормальным? Но разве нормальные хотят убежать к молодому психопату-убийце? Разве хотят его сделать своим?

Своим навечно.

* * *

Стрелка на спидометре перекатывает за сто пятьдесят километров в час. Черный Оникс пулей рассекает холодный воздух улиц Чикаго, пока внутри стоит удушающая атмосфера. Смуглые пальцы до белых пятен сжимают кожаный руль, не прекращая давить на педаль газа. Злость полностью им завладела. Отключила все второстепенное. Себя во главу поставила. Чонгук потемневшими глазами прожигает знакомый дорогой район, резко давит на тормоза, оставив за собой черные следы на асфальте. Он настолько зол, что ни о каком контроле речи идти не может. Парень сейчас правда готов убивать. Собственными руками проломить чей-то череп. Потому что не справляется со всеми уничтожающими эмоциями, которыми его щедро наградил сладкий мальчик. От дикой ярости у Чона хаотично начинают дрожать руки, взгляд все чаще бегает к бардачку, не в силах выбросить мысли о новой дозе. Чонгук не понимает, почему после каждого столкновения с парнем ему хочется наплевать на себя и все годы выдержки. Вновь вернуться к началу. Иглу к вене приставить, глаза блаженно прикрыть, незаменимым кайфом насладиться. Но разве он незаменимый? Чонгук уверен, если бы мальчишка разрешил продолжить — ему бы к хуям крышу сорвало. Окончательно и неисправимо. Потому что идеальные, вечные, очищенные от ненависти чувства существует только между зависимым и наркотиком. И плохо, если наркотик — человек. Чонгук громко захлопывает дверь Оникса, большими шагами заходит внутрь многоэтажного дома и несколько раз грубо жмет на кнопку лифта. Он действительно на грани срыва. Если не получит свою альтернативную дозу — сорвется, оставив за собой неисправимые последствия. В кабине лифта Чон опирается влажным лбом об холодную стену и тяжело дышит. Легкие горят от сладковатого аромата, руки жгут от недавних самоуверенных прикосновений, а сердце нещадно вырывается от таких жестоких воспоминаний. «Я не хочу связываться с возможным убийцей-психопатом. Я хочу все прекратить…» Чонгук со всех сил бьет металлическую стенку, дикими глазами глядя на свое отражение в большом зеркале. В ответ видит сорвавшегося безумца, чувства которого зависят от слов ебаного мальчишки. Он дико зол и на него, и на себя. Потому что, сука, не должен так реагировать. Но… Кабину лифта заполняет искренний, истерический смех, что громким эхом разносится по коридорам. Чонгук окончательно сошел с ума, если хочет вернуться за мальчиком, заткнуть его больным поцелуем и забрать навеки себе. Спрятать от глаз человеческих. Привязать. Ни за что не выпускать. Убежит же… Подальше от психопата-убийцы. Чонгук теряет ненужный контроль действий. Срывается. Агрессию наружу выпускает. Демонически скалится. Громкий стук об дорогую дверь рушит тишину жилого дома, вынуждая хозяина тревожно вздрогнуть. И не зря. Глаза неожиданного посетителя привели его в дичайший ужас, который ему совсем не удалось скрыть. Тэхен в немом вопросе распахивает бледные губы и в ту же секунду ощущает острую боль на затылке. Кровавые уста грубо ворвались в его, непорочно-девственные, начав безжалостно терзать. Парень в искреннем шоке застывает, пытаясь понять, не мерещится ли. Но лучше бы осознание приходило медленнее; Тэхен боится узнать причину такого срыва. Он руками стремится оттолкнуть красивого брюнета, вдохнуть горячий и жутко нужный воздух, но в страхе понимает, что даже сдвинуть нависшую фигуру не может. Ни на миллиметр. И только теперь Тэхен по-настоящему начинает паниковать. Чонгук удовлетворенно скалится, страхом юного гения наслаждается, целует глубоко, но не так ненасытно. Губы не те, желание не то. Агрессия лишь увеличивается. Потому что не этот человек ему, черт возьми, нужен. Не этот! Но выбор давно утерян. — Как твоя ручка? — с явно выраженной хрипотцой спрашивает, отрываясь от незапланированного поцелуя, и глаза свои дикие поднимает, еще больше застывшего парня пугает. До истерики доводит. — Еще болит? — с притворной нежностью шепчет, неаккуратно схватив перебинтованную ладошку, и сильнее толкает дрогнувшее тело к стене, перекрывая все пути отхода. Получает первичный, чистейший кайф от оголившегося страха напротив. Вспоминает другой, мальчишки, и лишь хуже себе делает, будто бы больной мазохист с навязчивыми мыслями о своем личном сладком наркотике. И, кажется, его уже ничем не заменить. Слишком поздно. Он — внутри. Татуированная рука мягко разглаживает крепко сжатые пальцы Тэхена, пробным движением скользнув по белым бинтам, ощупывая профессионально сшитый порез. Парень заметно напрягся и округляет без того большие глаза. — Не надо… — тихо умоляет, пытаясь сдержать наворачивающиеся слезы. — Пожалуйста, не делай мне больно, — в конце всхлипывает и отодвигается назад, к стене, подальше от демонически прекрасного человека. А Чонгуку становится лишь веселее. Ему нравится ощущать власть над людьми. Над всемирно известными людьми, что в страхе пускают горькие слезы. Улыбка на лице становится шире, а неконтролируемая агрессия перерождается в сильнейшее желание причинить боль. Много боли. Лишь бы утолить жестокие терзания сломленной души. — Сколько еще тебе понадобится, чтобы дорисовать картину? — ничего не выражающим тоном спрашивает, прекратив любые сомнительные действия. Ждет. Держится. Облизывается. — Если сегодня останешься, то следующий раз будет последним, — немного расслабляется от заданного вопроса, но тревожный взгляд ни в какую не покидает левую ладонь. Все еще опасается. Не верит. Знает же, что неспроста. И, к сожалению, не ошибается. — Превосходно, — другим, более низким тоном заканчивает, ехидно улыбаясь. — Я останусь, — и с этими же словами неожиданно резко смешивается чужой надрывный вскрик. Швы на ладони разошлись. Бинт залился кровью. — Нет, нет, нет! — ошеломленно истерит Тэхен, в ужасе прикрыв лицо рукой. — Врач сказал, что если я не буду аккуратным, то могу потерять способность двигать пальцами, — хаотично вдыхает режущий легкие воздух, мутным взглядом смотря на увеличивающееся пятно крови. — Что же ты наделал… — отчаянно выдыхает, запачкав алой жидкостью дорогую одежду. Падает. Прямо в стальные объятия падает, блестящими от слез глазами глядя на широкую ухмылку ангельского лица. Именно в эту секунду Чонгук получает свою жизненно необходимую дозу. Теперь и подышать можно. Впервые после встречи с милым мальчиком… …он наконец-то задышал. — Можешь начинать, — шепотом оповещает дрожащего парня, заботливо убирая светлую прядь с лица. Тэхен не сопротивляется. Мертвым грузом лежит в крепких объятиях, плачет, и ведь отлично понимает, что начнет. Пойдет и начнет рисовать ту картину, которой гордость — цена. И плевать на слишком быстрое кровотечение. Плевать на вероятную потерю способности двигать пальцами. Главное — лицо неземное. Тэхен его любой ценой увековечит.