My pain will destroy you

Дверь комнаты совещаний с громким стуком распахивается, впуская внутрь разъяренного начальника. Работники отдела замолкают и с нарастающим волнением глядят на папку в руках босса, отлично понимая, что она значит. Хосок до неприятного звука сжимает бумажки и резко бросает их на общий стол, опираясь об краешек руками. — Ночью была обнаружена новая жертва, — сквозь зубы цедит начальник, строгим взглядом впиваясь в работников. — Тело настолько изуродовано, что опознать реально только по анализу ДНК, — глубоко вдыхает воздух, на секунду прикрывая веки. — Грудная клетка вспоротая. Сердца внутри нет, — с тяжестью опускается на свое место и вплетает пальцы в темные волосы. Аналитики отдела с грустью смотрят на босса, суетливо переглядываясь между собой. Опять ничего нет. Никаких улик, зацепок, свидетелей. Работа выполнена абсолютно и совершенно. Пускай субъект действительно тяжело болен, но это не мешает ему быть чертовски умным и сообразительным. Ведь по-другому столько времени водить за нос лучших следователей Чикаго он просто-напросто не мог. Только если ума у него больше среднего. И, к сожалению, так оно и есть. — Но ведь не все так безнадежно, — негромко начинает Джин, внимательно вглядываясь в новый отчет об преступлении. — Это убийство отличается, — достает из файла небольшую фотографию трупа и поднимается на ноги. — Оно не было запланированным. Здесь субъект нарушил свою некую периодичность, — берет ручку в руку и кончиком указывает на фото. — Видите, насколько агрессивно он обошелся с молодой жертвой? Ни одного живого места, — поправляет небольшие очки на переносице и заметно хмурится. — Он будто бы свою злость на нем выплескивал, — поджимает пухлые губы в тонкую линию. — Что-то определенно случилось, и это очень задело нашего преступника, — негромко хмыкает, прикрепив фото к общей доске немногих улик. — Он должен был облажаться. В таком состоянии невозможно сделать все идеально. Нужно немедленно перепроверить место убийства и труп. Наш парень впервые сорвался, — заканчивает и замечает мелькнувшую ухмылку на губах босса. Хосок гордо кивает и, поднимаясь на ноги, хлопает Джина по плечу. — Отлично, Ким, едешь со мной на место преступления, — утвердительно оповещает, оборачиваясь корпусом к остальным. — Итон и Джейк, поедете в морг, перепроверите и сопоставите данные. Должна где-то всплыть связь. Найдите мне ее, — строго смотрит на парней и получает незамедлительный, уверенный кивок. Хосок удовлетворенно хмыкает, распускает всех по делам и уходит в кабинет, предупредив Джина, что через час они едут на повторный осмотр места преступления. В кармане неожиданно завибрировал телефон, оторвав уставшего детектива от несколько секундной тишины. С этой работой ему никогда ее не видать. — Слушаю, — вслепую принимает вызов, запрокинув голову на спинку кресла. Вздыхает. — Хосок...? — шепотом звучит знакомый, дрожащий от всхлипов голос, вынуждающий заметно напрячься. — Что случилось, Чимин? — настороженно задает вопрос, продолжая слушать неровное дыхание по ту сторону линии. Нехорошо все это. Никакого спокойствия затянувшееся молчание не внушает. — Эй, Чимин, почему ты плачешь? — нежнее переспрашивает, отлично понимая нестабильное состояние парня. — Я не должен тебе звонить и отвлекать от работы собственными проблемами… — очередной всхлип, и нагнетающее молчание, — …но мне больше не к кому обратиться. У меня абсолютно никого нет, — сорванным голосом заканчивает, по новой заводясь рыданиями. Его поведение настолько неправильное в данный момент, как и поступки, что хочется заорать во весь голос от этой чертовой безысходности. Потому что у него нет человека, которому можно излить душу. Сплошное, отравляющее мозг одиночество. И единственный, кому он может позвонить на пределе разрывающих эмоций, — это малознакомый брат лучшего друга, что так безудержно трахал на пике непосильных чувств. И все. Больше их ничего не связывает. Но Чимин в любом случае позвонит именно ему, потому что другого у него нет. — Я готов тебя выслушать, — тихо и немного даже заботливо говорит Хосок, медленно прикрывая уставшие веки. — Что Юнги успел натворить? — в ответ слышит сдавленный смех мальчишки, в котором так и слышно безнадежный, отчаянный вопль. — Это настолько очевидно? — рукавом одежды вытирает слезы, пододвинув телефон ближе к губам. — Настолько. Чимин треснуто улыбается, сворачивается комочком в своей постели, тяжело дыша в динамик. Парню приятно осознавать тот факт, что его хотят выслушать, дают возможность высказаться, освободиться от грызущих мыслей, воспоминаний, картинок… Чимину это сейчас жизненно необходимо. Он собирает всю свою волю в кулак, плавно выдыхает жаркий воздух и шумно сглатывает, мысленно возвращаясь во вчерашний день. — Ты знал, что у Юнги с Чонгуком какие-то отношения? — не без боли произносит такие, кажущиеся неправдоподобными, слова, услышав, как дыхание мужчины в момент становится беззвучным. — Видимо, не знал… — Почему ты так считаешь? — стальным тоном спрашивает, до назойливого жжения вцепляясь пальцами в подлокотник кресла. Чимин издает сухой, безэмоциональный смех. — Он его поцеловал перед всем универом, — на одном дыхании выпаливает, накрывая ладонью слезящиеся глаза. Ему все еще невыносимо больно произносить такого рода слова. Ведь это же Юнги… Маленький мальчик, что всегда был ярым натуралом и лучшим другом-одержимостью. А теперь… теперь все настолько изменилось, что Чимин и дня возле него не простоит. Сорвется. Истощенное сердце родной болью накормит, и лишь приблизит свое недалекое завершение. Хосок, после услышанных слов, непроизвольно сжал корпус телефона до действительно громкого хруста, в секунду теряя самообладание. — Я же просил Юнги держаться подальше от этого сумасшедшего… — натянутым тоном цедит мужчина, приоткрывая вспыхнувшие алым глаза. — И ведь знал, что не послушает, — выдает короткий смешок, ощущая отвратительный металлический привкус во рту. Нет, это не ревность. И Хосоку правда смешно от своих нелепых оправданий. — Но ведь это же Юнги… — Чимин мягко улыбается, спрятав искривленное болью лицо в подушку. — Ладно, я потом разберусь с ним, — выдыхает, умело избавляясь от нахлынувшего приступа агрессии. Сейчас не время. Он потом даст ей волю. В полной мере отыграется на раздражающем человеке. — Кстати, ты как-то просил меня показать материалы дела, — вдруг вспоминает тот. — Могу на неделе заехать. Ты ведь живешь один? Чимин мельком улыбнулся, нервно сжимая рукой одеяло. — Один, — несмело кусает пухлые губы и обнимает себя рукой за живот. — Мы же не только делом заниматься будем? — тише добавляет, стыдливо смыкает веки и в нетерпении ожидает ответ. — Конечно, — ухмыляется. — Как же я могу пройти мимо твоего горячего тела? — пошло тянет слова, вынудив синеволосого мальчика по новой заливаться краской. Им обоим это необходимо.

* * *

На улице холодно. Ветер неприятно ласкает расслабленное тело мальчишки, который тихо сидит на заднем дворе универа и непринужденно курит горькие сигареты. В ушах играет медленная мелодия, погружая слушателя в свои личные раздумья. Два дня назад Юнги закрыл ненавистную сессию и наконец-то свободно выдохнул. Не то чтобы он сильно переживал или же готовился… Это скорее смахивало на весьма красочное шоу «Интуиция». Но даже так Юнги сумел с отличием окончить первый семестр. И сейчас должен… радоваться? Разумеется должен, но с мыслей ни в какую не выходит образ темноволосого парня, что так безразлично смотрел на него в последнюю встречу. Прошла целая неделя после случившегося, и Юнги ни разу не смог сконцентрироваться на чем-либо, кроме незначительного подарка на правом запястье. Он с него глаз не сводит. Треснутую улыбку в ладонях прячет и по новой вдыхает бледные дорожки убивающего порошка. «А ведь он просил завязывать…». Но Юнги не может. Все эти надменные и озлобленные взгляды девушек, громкое осуждение за спиной, высокомерные улыбки и фразы, наподобие: «Не понравилось, видимо, Чонгуку трахать его». И Юнги молчит. Не отвечает никому. Пустыми глазами смотрит на продажных девок и проходит мимо. Зачем им знать правду? Они даже ее смогут в свою пользу перекрутить. Так для чего пытаться что-то доказать? Юнги давно успел разочароваться в людях. Он каждое утро приходит рано, чтобы не столкнуться с желанным человеком, и уходит поздно, по той же причине. Его не пугает сама встреча, а именно то, какими глазами на него посмотрит Чонгук. Презрительными? Злобными? Безразличными? Последний вариант кажется наиболее худшим, и Юнги, сука, понять не может, почему. Что между ними успело произойти? Почему его образ с мыслей не выходит? А грубый голос продолжает витать над ушами и нашептывать грязные пошлости? Юнги же не сошел с ума? Это ведь скоро пройдет? Юнги нужно знать чертовы ответы, потому что сам он не в состоянии их осознать. Где гребаный страх перед Чоном? Почему парня перестало волновать его психическое расстройство? По какой причине? Он сам стал таким? Или же становится? Господи, зачем так сложно? Любой другой человек радовался бы прекращению контакта с психопатом, но что не так с Юнги? Количество безответных вопросов постепенно начинает взрывать голову. «Блядский Чон Чонгук… …даже на расстоянии не даешь о себе забыть», — с горечью думает мальчишка, попутно выкуривая уже десятую сигарету. Университет опустел еще час назад. Все учащиеся давным-давно ушли, и только Юнги остался сидеть на скамейке заднего двора, куда молодые люди частенько ходят покурить. Январские дни становятся все более длинными, воздух — прохладнее, а солнце стремительно тянется к горизонту, окрасив небо в кислотно-красные цвета. Юнги не следит за временем. Думает. Много думает. И абсолютно не замечает происходящего вокруг; поэтому теплая рука на плече сильно перепугала и заставила резко отодвинуться назад, большими глазами устремляясь в знакомое лицо напротив. — Ты чего такой дерганый? — улыбчиво спрашивает темноволосый парень и, садясь на скамейку рядом с Мином, прикуривает тонкую сигарету. Юнги лишь спустя секунды облегченно выдыхает. — А ты чего тут шастаешь в такое время? — достает из ушей маленькие наушники и прячет в карман, попутно выбросив тлеющий окурок. — Могу спросить то же самое, — мягко улыбается, незаметно пододвигаясь ближе. Молчит долгую минуту, обдумывает правильный вопрос и тяжело вздыхает. — Юнги, — привлекает внимание младшего До, — ты как? — вопросительно выгибает бровь и неловко поджимает губы. Юнги отлично понял суть вопроса. И до этого ему не хотелось отчаянно расплакаться. Теперь хочется. Люди что, всерьез считают такие вопросы уместными? Они никогда не задумывались, что от них становится лишь хуже? И нет, Юнги не будет отвечать. Потому что ему совершенно никак. Ложные сплетни успели оставить свой изощренный след на памяти. Когда ответ не последовал, До понимающе ухмыльнулся, свесив голову вниз. — Знаешь, Чонгук никогда так открыто не проявлял своего желания, — шепотом начинает, увидев, как тело мальчишки непроизвольно напряглось. — Почему? — бурчит он, поджав колени к груди, и внимательно вслушивается во все слова парня. Запоминает. — Наверное, причина в том, что он никого так сильно не желал, как тебя, — негромко хмыкает, плавно выдыхая сизый дым в холодный воздух. Юнги не знает, как должен реагировать на такие откровенности, но пока думал, мягкая улыбка появилась сама по себе. Неужели его правда так сильно желают? Тонкие пальцы невесомо скользят по стеклянным планетам на запястье, вспоминая, как искренне удивился этому подарку. Чонгук еще тогда так крепко обнял, успокоил, жарко поцеловал, не дал впасть в истерику, а Юнги что? Обозвал психопатом да еще и в убийстве обвинил? Грубо. Даже если брать во внимание всю нанесенную брюнетом боль, Юнги не должен был так часто упоминать о его расстройстве. Ведь, судя по признакам, оно вряд ли лечится. Что еще сильнее огорчает. Юнги суетливо зарывается пальцами в белые волосы и опускает подбородок на колени, периодически поглядывая на сидящего До. — Насколько он опасный человек? — ненавязчиво прерывает тишину и прячет холодный нос в ворот куртки. Температура на улице ощутимо понизилась, но у Юнги нет никакого желания возвращаться домой, где его будет ждать нагнетающее молчание с братом. Да, они все еще не разговаривают, а Хосок не спешит извиняться за содеянное. Юнги в упор не понимает такую жуткую неприязнь к постороннему человеку. Причин же нет. Если Чонгук правда серийный убийца, ему бы ничто и никто не помог избежать наказания. Мир ведь не настолько прогнивший? А деньги не решают все проблемы? По крайней мере, Юнги хочет верить в такую истину. Точнее доказать себе, что Чонгука ложно обвинили в массовых убийствах. И у него почти получилось. Краем глаза мальчишка замечает неопределенную улыбку До, от которой мгновенно становится не по себе. Есть в ней что-то странное… Юнги так и не понял, что. — Чонгук опасен лишь в том случае, когда своего не добился, — шумно выдыхает и в известном лишь себе ритме стучит пальцами по бедру. — И, как ты уже понял, неделю назад он был дико опасен, — медленно оборачивается к сидящему пареньку, коротко подмигивая. Юнги в изумлении распахивает веки. — Из-за меня? — сорванным голосом выпаливает, в томительном ожидании застывая. — Из-за тебя, — добивает. Юнги в ступоре приоткрывает рот, не представляя, что можно ответить в свое оправдание. Неужели Чона действительно так задели его слова? Но почему лицо излучало сплошное безразличие? Защитный рефлекс? Да ну, глупости. Не может такого быть. До явно что-то путает. — Мы же еле знакомы… — запинается. — Ему глубоко наплевать на… — Ошибаешься, — нетерпеливо перебивает, оборачиваясь лицом к мальчишке. — Зачем себе так лгать? Ты ведь его тоже хочешь, — странно усмехается, наклоняя голову вбок. — Чуть не отдался прямо в коридоре, — пристально всматривается в побледневшее лицо напротив и удовлетворенно хмыкает, — перед целым университетом… — шепотом заканчивает уже возле уха паренька, ласково прикусив мочку. Юнги дергается будто от удара током и с не скрытым удивлением смотрит на изменившегося друга, который выдыхает воздух в жалких сантиметрах от его губ. — Ты что… — Признайся, что в тебе нет стыда, — пододвигается вперед и бесстыдно накрывает рукой бедро Юнги; сжимает крепче, когда тот начал двигаться назад. Парень все еще не может поверить в происходящее, хаотично толкается ногами и рвано убирает ладонь До от паха, сорвано дыша. Сердце колотится слишком громко, глаза в ужасе видят довольную улыбку, а тело пробирает холодная дрожь, стоило чужим рукам пробраться под ремень. И тут Юнги не удерживается, со всей силы бьет наглое лицо, ощутив на косточках назойливое жжение и брызнувшую кровь из носа. До лишь громко рассмеялся и неожиданно грубо схватил мальчика за запястья, больно вжимая в скамейку. Темные глаза вспыхивают чем-то яростным, диким, неконтролируемо-ярким, что у Юнги аж сердце онемело от такого вида. — Да чего ты рыпаешься? Перед Чонгуком, небось, ноги каждый день раздвигаешь, а если я касаюсь, то ты нос разбиваешь? Маленькая дрянь, — зло рычит До, коленом упираясь между ног парня и ощутимо надавливает на пах, пока тот еле сдерживает истошный крик о помощи. — Почему боишься, солнышко, в Рио ты вел себя как истинная сучка. Что сейчас изменилось? Тебя же весь универ ненавидит, презирает, но мне наплевать, с кем ты там трахаешься, главное, с кем сейчас, — широко улыбается, голодным взглядом опускаясь к искусанным губам. — Ты понятия не имеешь, как давно я хотел тебя выебать, — шумно сглатывает, попутно расстегивая ремень на своих брюках и в упор наклоняется к напуганному личику Юнги, на пробу облизав покрасневшие губы. — Ох, я, блять, понимаю Чонгука, — носом водит по хрупкой шее, глубоко вдыхая приятный аромат. — Тебя просто нереально не хотеть, — влажно целует бледную щечку и уверенно опускает руки на красивые ягодицы, удовлетворенно закатив глаза. Юнги притупленно начинает понимать, что это никакая не шутка, когда чужие пальцы потянулись к его брюкам и начали нетерпеливо расстегивать. Именно в тот момент к нему возвращается здравый и такой сейчас нужный рассудок. Он не хочет думать о том, как вообще мог общаться с человеком и ничего не замечать, — просто со всей дури лупит коленом в бок, услышав громкий поток мата и неприятное жжение в затылке. Картинка перед глазами сразу поплыла, тело ощутимо онемело, больше не подчиняясь испуганному мальчишке. Это конец. Его сейчас изнасилует человек, которого он знает почти два года и которого считал верным другом. Куда хуже? Что еще этот мир с ним сделает? Скольким людям маски сорвет? И оголит их животную сущность? Юнги правда хотел верить в лучшее, но только сейчас понял неоспоримую истину: лучшего не существует. Есть только плохо и очень плохо. Юнги на стадии «хуже некуда». Затылок сильно ноет и с него, кажется, вытекает небольшая струйка крови, пачкая собой светлую одежду. Но мальчику уже плевать. Он пустыми глазами смотрит на то, как его раздевают, и лишь сломлено улыбается, вспоминая образ личного демона. Оказывается, Юнги правда внушал себе, что его пугает психическое расстройство парня; и ведь только сейчас понимает, что боится вовсе не этого, а потерянной возможности извиниться. Какое же время жестокое; не дает вторых шансов… только не для Юнги. Голубые глаза наполняются горькими слезами, пока в него толкают сразу два пальца, жадно облизывая обнаженную грудь. Юнги смирился со своей участью. Подарка от судьбы не ждет. Ничего не ждет и не надеется. Его надежда умерла ровно в тот момент, когда собственные друзья превратились в насильников. Жестоких, голодных, озверевших насильников. Ими руководит не что иное, как инстинкты. Юнги не видит в глазах напротив ни капли морали или сочувствия. Сплошное вожделение, у которого затуманенный разум в безвылазном плену. Ширинка брюк со звуком разъезжается, а Юнги покорно прикрывает глаза, все еще не в силах шевелить телом. «Прости», — как в бреду повторяет про себя парнишка, всем сердцем ненавидя ебаную судьбу. Она не дала ему шанса. Никогда не даст. Над ухом слышатся грязные фразы, ложно-милые слова, тихий смех и еле уловимое шипение. Юнги его не слушает. Думает о своем и продолжает вымаливать прощение у пустоты. Потому что человека нужного рядом нет. Он уже, наверное, все забыл. Принял прошедшее за короткое увлечение и отпустил. Только Юнги не может. Думает о нем постоянно. Перед глазами видит, сумасшедшим себя называет, вновь горько плачет. Его не может быть рядом. Он здесь один. Страдает в одиночестве. Слезы пускает хрустальные и отказывается верить в реальность. Вокруг ложь. Все лгут, глаза лгут, слух лжет. Не может такого с ним быть. Он не заслужил… Скамейка под ним изрядно затряслась и заскрипела, заставив обессиленного Юнги осторожно приоткрыть веки. Уже тактильные галлюцинации начались. Юнги плохо удерживается на тонкой грани безумия. Не верит себе. Не верит глазам. Его не может быть рядом. До в ужасе распахивает веки, в то время как его головой со всей силы припечатывают об землю и начинают с такой яркостью избивать, что сердце дрогнуло бы в ужасе. Но только не у Юнги. Он, черт возьми, улыбается. Широко, искренне улыбается, заколдованно глядя на то, какую же власть имеет человек над жизнью собственного друга. И это все еще продолжает казаться самой больной галлюцинацией. Парню не страшно видеть жестокое избиение; он плачет от горького осознания того, что за ним пришли. Что его искали, ждали, не отпустили… Человека родного без чувств избивают, лишь бы свое спасти. Уберечь. Спрятать от глаз человеческих. Они не заслужили жить в одном мире с его ангелом. Чонгук сжимает зубы до громкого скрежета, кулаки в кровь избил, кожу разодрал на костяшках, но ни на секунду не прекращает бить одного из наиболее близких людей, который позволил себе коснуться светловолосого мальчика. Никто, сука, не имеет на него права! Ни одна живая душа. Он — его. Целиком и полностью принадлежит ему, и сдохнет любой, кто посмеет возразить. Лицо До полностью покрыто густой кровью; нос сломан, челюсть сломала, половина зубов выбиты, кости сломаны, две руки вывихнутые, каждый палец неестественно повернут, а пах получил два сильнейших удара ногой, заставив бывшего друга громко завопить. От него почти ничего не осталось, но Чонгук все равно зол. Дико, неконтролируемо зол. И если он думал, что худшее состояние было неделю назад, то сильно ошибся. Худшее состояние у него сейчас, когда темные глаза увидели полуобнаженного ангела с горькими слезами на щеках. И Чонгуку стало плевать, кого именно он до смерти забьет. Тело под ним еле дышит, кашляет кровью, сгибается пополам и даже слова произнести не может. Чонгук не до конца, но доволен своей работой, напоследок пнув До в диафрагму. — Мерзкая тварь, — безразлично выплевывает слова и впервые оборачивается к застывшему мальчишке, который глаз отвести не может; смотрит только на него. Не плачет, не боится, не говорит. Лишь периодически моргает и поглаживает ноющий затылок. Оказалось, крови там не так уж много, но тупая боль все равно никак не уменьшается. Что не осталось незамеченным. Чонгук переводит дыхание, вытирает костяшки рук от крови, сильно пачкает одежду и твердыми шагами подходит к скамейке, медленно садясь на корточки. Он долгую минуту смотрит в голубые глаза и сразу же отворачивается, аккуратно осмотрев блондинистый затылок. Накатившую ярость с трудом получается скрыть, но Юнги не дает ему вновь сорваться — робко тянет руку к горячей груди и неожиданно отчаянно утыкается в нее лицом. Прерывисто дышит. Сплетает пальцы на пояснице парня и тихо всхлипывает, украдкой вслушиваясь в его неровное сердцебиение. — Прости… — единственное, что смог выдавить из себя Юнги, и то с большим трудом. Ком поперек горла напрочь лишает возможности говорить. Мальчишка больше не пытается. Чонгук в ответ еле уловимо кивает и плавно поднимает паренька на ноги, быстро проверив уровень координации. Если стоит, значит все хорошо. Не придется никого убивать. Татуированные пальцы с осторожностью возвращают на обездвиженное тело брюки, продолжая открыто игнорировать его частые взгляды. Юнги это замечает и как-то печально улыбается, свесив уставшую голову вниз. — Как ты здесь оказался? — решается задать вполне ожидаемый вопрос, на который получает не менее горькое молчание. Юнги запрещено знать о том, что Чонгук все время сидел на парковке и ждал, когда же маленький мальчик решится пойти домой, не замечая, как хозяин Оникса неотрывно глядит ему в спину. Парню правда лучше не вникать в то, насколько часто Чонгук срывался за последние семь дней. Если узнает — точно ужаснется. И слова о психопате-убийце отчасти станут правдой. Закончив одевать дрожащее тело, он бросает мимолетный взгляд на окровавленного До, в отвращении морщится и безразлично-холодно уходит с заднего двора универа, оставляя удивленного Юнги шатко стоять на ногах. В нем не нуждаются. Чонгук помог, дальше парень справится сам. Ведь мало ли он не хочет находится в обществе с больным психопатом-убийцей… Чонгук собственноручно избавляет от этой участи. Ярость все еще крепко держит тело под контролем, не дает пробиться здравому рассудку, желает закончить начатое, но Чонгук ее умело усмиряет, грубо заткнув пасть. Чем больше он пытается понять причину спонтанных действий До, тем хуже становится на душе. Его ведь многие любили… а он оказался очередной аморальной мразью, которыми мир наш вдоволь наполнен. Как можно было не заметить? Целых шесть лет не видеть? И как можно столь умело сыграть, чтобы не заметили? Чонгук ничуть не жалеет о том, что так с ним обошелся. Заслужил, ебаная мразь. Пусть благодарит, что вообще еще дышит. Находясь в столь глубоких и агрессивных раздумьях, Чонгук не сразу расслышал то, как к нему сзади неровно подбегают и изо всех сил прижимаются к спине, судорожно повторяя одно единственное «прости». Надрывные всхлипы и дрожащие ладошки — все неприятной болью оседает где-то далеко внутри, чтобы в самый неподходящий момент вспомнить, ради кого чуть не убил бывшего друга. Ради маленького, хрупкого мальчишки, что больше не боится его, не плачет, не кричит, тонкими руками торс обвивает и хриплое «не уходи» шепчет; в течение того, как мысли утаивают нещадное: «Уж если тебе всю жизнь предназначено быть психом, то лишь принадлежащим мне…». И Чонгук безрассудно-опьяненно прощает.

* * *

Перед глазами медленно распахивается бронированная дверь дорогой квартиры, впуская внутрь двоих крайне изнеможенных парней. Всю дорогу никто из них и слова не произнес; разве здесь есть что сказать? Одного чуть не изнасиловали, а второй беспощадно изуродовал насильника ради первого. Неужели здесь правда нужны какие-то слова? Неосознанные действия прокричали за них всю скрытую истину: Мое и только мое; никто не посмеет в этом усомниться. Юнги медленно снимает кроссовки с ног и понуро плетется в большую гостиную, устало садясь на кожаный диван. Любопытный взгляд останавливается на огромных панорамных окнах, где величественное Чикаго простирается вблизи, цепляя юношеские глаза своей необъятной красотой. Мальчик в тусклом свете ночи мягко улыбается и прикуривает новую сигарету. Затылок почти что не болит, зато в душе еще надолго останется неприятный осадок. Юнги всю дорогу пытался понять, где именно ошибся, чем вызвал такое состояние у До и как тот вообще его нашел? Следил? Юнги страшно даже представить, о чем парень думал, когда смотрел на него. Как трахнет? Как заставит орать собственное имя? Изобьет? На колени поставит? Изощренным способом накажет? Мальчику вмиг становится противно. Рвотные позывы сразу же дали о себе знать. Скрип дивана слева отвлекает Мина от неприятных воспоминаний, привлекая все его внимание к себе. Смуглые пальцы нежно касаются подбородка, осторожными движениями продезинфицировав небольшие ранки на милом личике. Мальчик заметно морщится и тут же получает короткий поцелуй в губы, что только ухудшает его состояние. Чонгук никогда еще так трепетно не обрабатывал чьи-то повреждения, но для этого ангелочка ему хочется. Просто потому что нравится касаться. — Что с тобой будет, если До подаст заявление в суд? У тебя много проблем появится? — нерешительно спрашивает, пока брюнет промывает жгучей жидкостью затылок. — Не волнуйся об этом, — впервые за вечер отвечает ему Чон, стирая последние пятна крови с белой кожи. — Если он и решится пойти на такую глупость, то сделает хуже только себе. За потенциальные мотивы изнасилования дают очень суровый срок, — оглядывает мальчика с головы до ног, и когда убедился, что все раны обработаны, убирает оставшиеся средства на стол. Юнги бы хотелось наконец-то выдохнуть с облегчением, но не выходит. Один вопрос его нещадно душит: Откуда Чонгуку известно, сколько лет дают за попытку изнасилования? На IT-технологиях такому вряд ли учат, что мгновенно поселяет внутри неустойчивую искру сомнения. Парень незаметно нахмурился, но решает заняться этим вопросом в другой раз; сейчас же он робко перехватывает у Чона бутылочку с жидкостью и, смущенно пересаживаясь к нему на колени, пододвигает избитые в кровь костяшки ближе, мягко положив их на свои бедра. — Что ты делаешь? — искренне удивляясь, спрашивает Чон, не разрешив мальчику осуществить задуманное. — Забей. Скоро пройдет, — тихо хмыкает, выбросив пластмассовую бутылочку на пол, крепче сжимая трясущееся бедро. — Как далеко он зашел? — не без агрессии задает вопрос, легонько поглаживая худую ножку. Юнги моментально меняется в лице, суетливо прикусив алые губы. — Все хорошо, Чонгук, — незаметно ухмыляется и тянет свои покрасневшие запястья к татуированной шее, отчаянно за нее цепляясь. — Я тебе безумно благодарен, — зарывается носом в темные пряди, полной грудью вдыхая успокаивающий аромат. Горячие ладони уверенно ложатся на слегка подрагивающую спину и пододвигают мальчика выше, от чего тот густо краснеет. — Я тогда думал о тебе… — хрипло шепчет Юнги, нехотя отстраняясь от приятно пахнущей шеи. — Много думал, — ухмыляется, неудобно ерзая на крепких бедрах. — И в какой-то момент начал представлять тебя вместо него… — сглатывает, крепко сжимая в руках рубашку Чона. А у того сознание помутнело от услышанных слов, сердце в ожидании застывает. — И что ты ощутил после того, как представил меня? — пальцами невесомо водит вдоль поясницы, каждый раз опускаясь все ниже и ниже. — Тебе стало приятнее? — грубым голосом добавляет, неосознанно вынудив Юнги крупно задрожать. Он легко откидывает голову назад и притягивает жаром дышащие губы к своей шее, томно выдыхая, когда тот ненасытно облизал содрогающийся кадык. Широкие ладони нетерпеливо накрывают манящие ягодицы и беззастенчиво сажают их на пах, голодными глотками ловя сорванные выдохи мальчишки. Юнги, усмехаясь, близко наклоняется к уху Чона и неровно произносит уничтожающие слова: — Мне не просто стало приятнее, — несдержанно толкается бедрами вперед, — я возбудился… — издает громкий смешок, встречаясь спиной с покрытием дивана. Темные глаза дико вспыхивают подавленным желанием, заставив маленького ангелочка пошло прохрипеть в губы. Если и существуют слова, становящиеся точкой невозврата, это были именно они. Чонгук собственнически нависает сверху, внимательно всматриваясь в прекрасные глаза напротив, красочно замечая проснувшихся чертей. Понимает же, чего они хотят. Сам безумно хочет и держится, болезненно ухмыляясь. — Маленький, прекращай меня так провоцировать, — пальцем оттягивает нижнюю губу, непроизвольно толкаясь внутрь. — Я не железный, — ощущает бледные ладошки на своем животе, которые стремительно тянутся вниз. — Сорвусь же, — шумно сглатывает, темным взглядом следя за сладкой улыбкой напротив. Нагло провоцирует, сахарная сучка, а у Чонгука сила выдержки на чертовом пределе. Юнги небрежно поддевает фалангами ремень Чона и, невинными глазками хлопая, добивает: — Сорвись… — шепотом заканчивает в миллиметре от серьезного лица, пальцами сжимая возбуждающийся член. Искусительно облизывается. — Грязный мальчик, — до режущего скрипа стискивает челюсти. — Этой ночью ты ни за что не уснешь… Этой ночью ты, мой чертов ангел, станешь навеки падшим.