Падший
27 апреля 2020 г., 19:09
— Ты же не потеряешь ко мне интерес, если мы сейчас переспим? — сорванным голосом выпаливает Мин, получая грубый поцелуй куда-то в шею.
— За такие слова, маленький, девственным ты отсюда точно не уйдешь, — похотливо облизывается и притягивает бедра мальчика ближе к себе, агрессивно их сжимая.
Юнги несдержанно выгибается, ягодицами ощущает крепкое возбуждения Чона и сам толкается ему навстречу, услышав громкое шипение над головой.
— Так сильно хочешь…? — грубым от возбуждения голосом спрашивает, пробираясь руками под худи паренька.
— Так сильно хочу, — с шумным выдохом впивается в никотиновые губы и получает неожиданно напористый ответ. Тоже хочет. Ужасно, дико, сумасшедше хочет. И всю силу желания Юнги понимает лишь в тот момент, когда вкус поцелуя превратился в кроваво-сладкий.
Грубые ладони неаккуратно стаскивают большое худи, оголив своему взору самое нереальное тело, которое хочется до уничтожающей ментальность ломки. Чонгук жарким языком в неконтролируемом исступлении спускается к плоскому животу и, блаженно прикрывая веки, облизывает каждый миллиметр мраморной кожи. Худые ножки мягко окольцовывают крепкий торс, а из алых искусанных губ вылетает громкий, нещадный стон, прямым ударом вырывающий последние крупицы воздуха.
Тонкие пальцы вплетаются в смоляные волосы и непривычно грубо тянут их вниз.
Чонгук ехидно улыбается и одним наплевательским движением стаскивает с мальчишки ненавистные брюки, голодными поцелуями покрывая всю длину манящего бедра. Глаза незаметно обволакивает пелена животной страсти, безумия, желания; и все это идет вперемешку с ненормально обострившимся расстройством. Больные мысли все сильнее толкают на жестокость, боль, терзания; хотят тело прекрасное в пороке испачкать, душу чистую уничтожить, губы сладкие грехом накормить и заставить ангела любимого на землю грязную упасть, прямо в руки свихнувшегося Дьявола.
— Раздень меня, — надрывным шепотом просит Чонгук, оставив очередной ненасытный поцелуй на соблазнительном бедре. Юнги воздухом давится от этих чертовых просьб.
Он еле соображает, разум в абсолютном дурмане: безотказно подчиняется низкому голосу, на колени падает, и заставляет Юнги сделать то же самое.
Мальчишка дрожащими руками тянется к рубашке Чона, не может расстегнуть ни одной пуговицы — к чертям собачьим их разрывает. Чонгук завороженно следит, облизывается, сам пальцами к белью чужому тянется, стаскивает. Разряд тока ладони обжигает, до нестерпимой дрожи под кожу лезет, защищает от фатального касания, но Чонгук не слушает. Упругие ягодицы собственнически накрывает и слюнями давится от жажды их облизать. Да так, чтобы навеки вкус мальчика запомнить. Сквозь все жизни пронести, в другой напомнить.
— Вы одержимы моими бедрами, молодой человек, — криво выговаривает младший, длинными пальцами сквозь ткань поглаживая вставший член брюнета, слабо давит на головку.
— Сними чертовы брюки с меня, — голосом, на грани срыва, шипит Чонгук, невесомо касаясь сжатого колечка мышц. Бледная кожа в момент покрывается густыми мурашками, а язык вовсе не подчиняется хозяину.
— Войди… — тихо хрипит мальчишка и неосознанно возбуждается от собственных слов. С головки его члена крупными каплями скатилась смазка, пока татуированные фаланги продолжают нежно ласкать внешнюю часть входа. Мучает, мудак.
— Только если услышу свое сорванное имя, — жарким воздухом обжигает тонкую шею и вслепую тянется к тумбочке за тюбиком смазки.
Юнги хочется заорать во весь голос от ебучего желания. Сил терпеть больше нет. Рот сам выпаливает крайне необдуманное:
— Ч-чонгук…
Вместе с которым последовал грубый толчок внутрь, заставивший мальчишку видеть белые искры перед глазами.
— Громче, — ладонью сжимает тонкую талию, сбито дыша в миллиметре от приоткрытых губ. — Ну же, маленький, кричи громче… — нагло вводит сразу два длинных пальца, бесстыдно вырывая из мальчишки высокие вскрики.
У двоих ритм сердца непроизвольно сбивается.
— Ненавижу тебя, больной ублюдок, — слезы густо вытекают из синих глаз, поясница жжет, все жутко болит и ноет, но это, видимо, всего лишь неуклюжая помеха желанию. Потому что оно, сука, ни черта не уменьшается; растет с каждым будоражащим толчком.
Чонгук нахально скалится, толкает пальцы к основанию и затыкает грязный ротик мокрым поцелуем. Он солжет, если скажет, что не заводится от ругательств возбужденного мальчишки. Они ему крышу к ебеням сносят, демонов невиданных пробуждают, волю им дают, на свет человеческий выпускают.
Чонгуком впервые так дико овладело желание.
Смуглые пальцы больно трахают девственно узкую дырочку: ненасытно, оголтело. Новые слезы с глаз ангельских выбивает, крики надсадные, полустоны. Сам еле сдерживается; сознанию давно не подчиняется.
— Б-больно… — жмется вспотевшим лбом к татуированной груди и тяжело дышит от каждого грубого движения (Чонгук щедро ими накормил). Такое чувство, будто сейчас всего изнутри разорвет. Боль нереальная.
— Мой маленький котенок, — ложно-ласково тянет, — можешь начинать в нее влюбляться, — с полуулыбкой произносит, встречаясь взглядами с обессиленным мальчишкой.
Ему явно сейчас чертовски плохо.
— Как…? — тяжело выдыхает и сильно морщится, когда чертов Чонгук проталкивает третий палец.
«Больно, больно, больно!» — мысленно вопит что есть мочи, до крови прикусив непослушный язык.
Темные глаза с всемирным удовольствием наблюдают за редчайшей картиной, где павший ангел, сгоревший в пучине сладострастия, отдает всего себя в когтистые руки пугающей боли. Чонгук с ума сходит по своему мальчику. А от его боли — теряет рассудок.
Желание увеличилось настолько, что становится практически невозможным удержать обезумевших демонов внутри.
Последняя грань разрушена; завершающий шаг сделан.
Чонгук бесцеремонно опрокидывает мальчика на диван, широко разводит стройные ноги и обильно смазывает лубрикантом вставший член, на котором все венки вздулись от мучительно-долгой выдержки.
Больше не может ждать. Его терпение сгорело кровавым прахом.
Юнги с тяжестью выдыхает, ногтями впивается в дорогое кожаное покрытие и неотрывно всматривается в самые глубины глаз Чона, где успевает поймать проскользнувшее больное наслаждение.
И не пугается; у самого точно такое же.
Обветренные губы Гука нежно скользят к маленькому ушку и грубо-ласковым тоном шепчут:
— Расслабься, ангелочек, — коротко целует, — и прими боль не как отрицательную реакцию организма, а как совершенно иное, не подвластное пониманию чувство, — влажной головкой упирается в растраханную пальцами дырочку и на секунду прикрывает тяжелые веки, пугающе-странно ухмыляясь. — В моем мире боль — неконтролируемое наслаждение. А ты… — приоткрывает свои темные глаза, которые из-под упавшей и вспотевшей челки выглядят по-особенному устрашающее. Юнги в бесчисленный раз задыхается от демонической красоты напротив. — … сделал меня безнадежно поехавшим, — сжимает зубы до неприятного скрежета и опускает грубые пальцы к стройным ногам. — Пришло время расплачиваться, — нездорово скалится и одним беспощадно-резким толчком входит в податливое тело невероятного мальчика, вырвав из его сладких уст раскатистый стон.
Глаза Чона блаженно смыкаются, а тело медленно, но ощутимо завибрировало от волны незаменимых и единых в своем роде эмоций.
Эмоций садистического наслаждения…
Изнеможенный мальчишка прячет слезящиеся глаза в спинке дивана, пальцы в плечи крепкие впивает, до бусинок крови раздирает, крик боли в себе давит, не смеет уворачиваться. Принимает Чонгука полностью. И давится от всей силы отрицательных чувств.
Пульсирующий член туго охватывают эластичные стенки, сжимают неосознанно, жаром внутренним делятся, Чонгука до девятого круга доводят, самое сильное ощутить оставляют. И парень больше не ждет, не дает мальчишке привыкнуть к размерам. Толкается. Резко, жестко и к основанию, губами поймав горькую слезу ангелочка, что уже давно переступил порог похоти.
Падший.
Ради него пал, в его же жаркие объятия.
Юнги сильно сжимает влажные веки, голову небрежно откидывает назад, поцелуи никотиновые принимает и, пытаясь расслабиться, кое-как толкается навстречу. В глазах моментально темнеет, слезы застывают, венистые руки до красных пятен впиваются в нежные бока, и в то же время секундную тишину разрушает громкий, сладко-протяжный стон.
Услышанное крупно и беспощадно сотрясло тело Чона, а смуглую кожу пронзили ряды невозможно холодных мурашек, что на какую-то секунду жестоко выбросили из реальности…
Его мальчик… его сахарный мальчик…
…стонет слишком невероятно; подобающе одним только ангелам.
Чонгук сразу забывает обо всем существующем на свете.
— Не ост-ана-вливайся… — раздается тихий хрип из алых губ, который контрольным ударом убивает здравые остатки.
Второй раз просить не надо.
Чонгук больше ни за что не остановится.
Татуированные пальцы больно вонзаются в идеальную кожу, очередные следы-пятна оставляют, пока крепкие бедра делают толчки все грубее, глубже, в лишний раз доказывая, какую же власть имеет над ним милый мальчик. С ним невозможно быть нежным. Его только трахать так, чтобы сознание к чертям мутнело, глаза наливались непроглядной тьмой, уши закладывали крики острой боли и ужасно плохо скрытого удовольствия. Чонгук не даст ему целую ночь заткнуться. Будет трахать до тех пор, пока окончательно не насытится хрипловатым голосом мальчишки.
И кто бы мог подумать, что этого никогда не произойдет?
Дрожащие ручки неровно окольцовывают шею Чона, а губы отчаянно припадают к его уху; улыбаются. Потому что знает, как парню крышу рвет от стонов сладких; и, маленькая сучка, специально стонет слаще, добивает грязно в раз бесчисленный, ночь эту самой сумасшедшей делает, и себя таким же, и Чонгука…
Они никогда еще не падали настолько глубоко, чтобы сознательно не хотеть оттуда выбираться.
Пошлые шлепки неимоверно смешиваются с полукриками мальчишки, жадно наполняя собой все пространство дорогой квартиры. Брюнет рваными толчками вбивается в роскошное тело паренька и неотрывно смотрит в его затуманенные пороком радужки, самодовольно улыбаясь.
Все то, что он там видит, ему определенно нравится.
Юнги сильно закусывает нижнюю губу, вызывающе облизывается, боль подальше прячет и неаккуратно бьет Чонгука в грудь, быстрым движением оседлав мощные бедра.
— Ты с ума меня скоро сведешь… — с тяжестью выговаривает и так всем понятные слова, заколдованно облизывая взглядом вспотевшее тело младшего. Нравится. Слишком сильно нравится. Но до конца насладиться ему не дают.
Сахарная сучка не желает тратить время попусту — сразу насаживается. Не жалеет ни себя, ни одурманенного Чонгука.
И если существует в мире картина, на которую хочется смотреть вечность, то это именно она: хрупкое тело грязно скачет на возбужденном члене, опираясь тонкими ладошками об широкие плечи партнера.
Вид на миллиард. И только одному человеку он безжалостно подарен.
— Да что же ты творишь со мной, маленький, — низким голосом выпаливает брюнет и, блаженно откинув голову на спинку, руками накрывает упругие ягодицы.
— Трахаюсь с тобой, — шепчет в покрасневшие губы и жадно впивается в них больным поцелуем.
Чонгук скалится, вплетает пальцы в белые локоны и грубо впечатывает мальчишку в себя, тут же ответив на глубокий поцелуй.
Головка органа периодически (часто) упирается ему в простату, и теперь Юнги вправду не понимает своих истинных ощущений. Адская боль мгновенно замещается райским наслаждением; и не факт, что виноваты здесь только чувствительные нервы.
Но почему бы не проверить?
Юнги, неожиданно для самого себя, плавно опускает широкую ладонь ко входу и, безумными глазками смотря на Чона, проталкивает в себя, вместе с членом, еще два пальца парня, громко вскрикнув ему в истерзанные губы.
А Чонгук, сука, не только охуел, но и по новой животно возбудился.
— Да ты безумен, мальчик мой, — не скрывает больной улыбки и самостоятельно начинает трахать ангелочка не только членом, но и пальцами, приучая мальчишку к особому виду наслаждения: к нездоровому мазохизму.
— Ты меня таким делаешь, Чонгук… — сорвано отвечает и безудержно толкается вниз, рефлекторно сощурив сумасшедшие глаза.
И Чонгук только сейчас понимает, почему так тянуло к парню все прошедшее время; ведь:
— Каждой твари по паре, — с улыбкой на губах произносит, собственноручно переворачивая хрупкое тельце на диван, и вновь, под абсолютно правильным углом, входит в жаркое нутро, упиваясь самым нереальным голосом в мире.
Несомненно, они наконец-то нашли друг друга; и теперь даже под страхом смертной казни свое никто не отдаст.
Потому что связь безумцев — самая страшная связь.
Ей никто не служит преградой.
* * *
В небольшую уютную кухню пробирается яркий утренний свет, превращая обитель похоти в мирное пространство, откуда прерывисто слышатся тяжкие вздохи парней. Синие волосы повлажнели и прилипли ко лбу, открывая напротив сидящему человеку слишком потрясающий вид. — Вы очень ненасытны, мистер детектив, — тихим голосом шепчет Чимин, соблазнительно прикусив пухлые губки. — У меня из-за ночи все тело болит, а вы снова пристаете, — указательным пальчиком скользит вдоль челюсти мужчины и, специально останавливаясь возле подбородка, опускает секундный взгляд на ухмыляющиеся губы. — Ты меня одним присутствием заводишь, — обжигает бархатную кожу паренька раскаленным воздухом и губами накрывает вспотевшую шею, ладонями поднимаясь к стройной талии. — И прекрати кусать свои чертовы губы, — издевательски хмыкает, языком скользя по маленькой венке на виске Пака. — Почему? — улыбается. — Потому что сейчас снова отымею, — невесомо водит пальцами по ягодицам синеволосого, томно вздыхая. — И все просьбы быть медленнее я из тебя стонами вырву, — довольно скалится и больно шлепает соблазнительные выпуклости. Чимина аж передернуло от таких слов; возбуждение само собой нещадно прокрадывается внутрь. — А кто сказал, что я буду просить медленнее? — задает рискованный вопрос и сразу видит, как быстро меняется цвет глаз напротив. Чернеет в желании. Чимин тихо смеется, резко хватает лежащую папку со стола и, пытаясь сделать умный вид, глубоко прячет недавно вспыхнувшее возбуждение. — Но ты этого не узнаешь, пока мы не разберемся с делом, — синеволосый коротко подмигивает и опускает горящие глаза в отчеты с, казалось бы, бесконечными страницами. Хосок грубо толкает язык за щеку, нервно бьет пальцами по гладкому бедру и обреченно выдыхает, отбросив голову на спинку кресла. Чимин немного ерзает на крепких коленях, усаживается поудобнее и пристально вглядывается в текст, пытаясь не упустить ни единой маловажной детали. Обычно в таком и хранится ключ к запутанной разгадке. Он внимательно пробегается глазами по бумагам, читает медицинский отчет, разглядывает поврежденные тела, вспоротые ребра, фото с места преступления, данные о погибших и их семьях. Все это выглядит действительно ужасно и отвратительно. От количества крови на снимках хочется вывернуть содержимое желудка и побыстрее стереть все из памяти, но… так нельзя. Он пообещал помочь, значит так и сделает. Все несчастные жертвы такого не заслужили; они ведь тоже люди… имели право на жизни, на любовь, на семью, на чертово будущее, но из-за одного поехавшего психопата лежат в холодной земле и кормят ненасытных червей. У них отобрали право на жизнь… а это самый непростительный поступок. Чимин крепко стискивает челюсти, пальчиком водит по строчкам и, когда у него не получается дочитать сплошной ужас в письменном виде, он решает переключиться на давние фото живых жертв, где они когда-то все счастливо улыбались. Парень достает из файла все снимки, раскладывает на столе, осматривает каждый, невольно хмурится и резко распахивает веки, прикрывая удивленное лицо руками. Сердце с шумом валится в пятки, а легкие с трудом пытаются вобрать в себя тяжелый воздух, который мгновенно изменил уровень кислорода к опасному для человеческой жизни. Чимин боится верить своим испуганным глазам. Впервые так сильно хочет ослепнуть… — Господи… — с не скрытым страхом выдыхает парень, ощутимо напрягаясь в крепких объятиях. От одного только тона мальчишки у Хосока сердце остановилось, в нагнетающем ожидании боясь услышать ответ. Если Чимин смог прийти к тому же выводу, что и он… …значит ситуация действительно плохо кончится. — Что такое? — строгим голосом прерывает минутное молчание Чон, бросив мимолетный взгляд на десятки фотографий молодых жертв. Хосок не хочет слышать гребаный ответ. Он ему и так понятен. — Все убитые жертвы…парни? — с опаской переспрашивает очевидную вещь, отказываясь верить в жестокую реальность. — Как видишь. «Не говори этого…», — мысленно просит Хосок, больно впиваясь пальцами в твердый подлокотник кресла. Он до последнего не хотел даже себе признаться… до самого конца отвергал мерзкую правду, но: — Абсолютно все убитые ужасающе похожи на Юнги… — произносит уничтожающие слова, в конец сломав напускную иллюзию. Больше Хосок не может лгать сам себе. Все карты на стол: Его брату грозит смертельная опасность. — Похожи… — издает сухой смешок и, опуская ноющую голову вниз, шумно сглатывает. — Так ты знал? — шокировано восклицает Чимин, оборачиваясь лицом к застывшему мужчине. Тот выглядит крайне уставшим и опечаленным; по любому имеет какие-то не очень приятные предположения. И… продолжает бездействовать? В чем, черт возьми, проблема? Дело ведь касается Юнги… Их самого любимого мальчика. Почему Хосок так необдуманно и безрассудно поступает? Почему так им рискует?! — Знал, — дает очередной короткий ответ, и Чимин сразу замечает, как вздулись венки на смуглой шее. Значит, тема действительно важная и не помешало бы быть немного аккуратнее со словами, чтобы случайно не задеть что-то слишком личное. Хосок же не просто так не предпринимает никаких мер для защиты брата. Он что-то знает… И это знание гарантирует младшему братику полную безопасность. Чимин должен узнать это прежде, чем сойдет с ума от волнения. — И почему ты продолжаешь хранить относительное спокойствие? — вопросительно вскидывает бровь и, вместе с глубоким вздохом, избавляется от части больно грызущего волнения. Хосок тихо хмыкает и, бросив на паренька бесцветный взгляд, достает из кармана белую сигарету. — А ты не задумался, почему Юнги остается в живых, если вокруг него постоянно умирают жутко похожие люди? — зажимает фильтр между губ и быстро поджигает кончик, сразу же сделав глубокую затяжку. Чимин на его коленях слегка замялся, нахмурил густые брови, внимательно вглядываясь в фото, пока мысли нещадно не прорезает безумное предположение, от которого вмиг задрожали кончики тонких пальцев. Если это окажется правдой, у Чимина мир перевернется с ног на голову; и как прежде уже точно никогда не будет. Чимин нервно кусает нижнюю губу, крепче стискивает в руках чертовы бумаги и с тяжестью поднимает уставшие веки на мужчину, встречаясь с ним взглядами. У Хосока в глазах сплошные пустота и холод, которые мгновенно рушат следующие слова Пака: — Ты хочешь сказать, что Юнги является причиной всех убийств? — неуверенным голосом излагает пугающую мысль, поймав на губах мужчины тень нерадостной улыбки. Так это действительно… правда? Маленький, невинный мальчишка может служить причиной массовых убийств себе подобных? Какой псих на такое вообще способен? Что у него должно быть в мыслях во время гребаных убийств? Что он чувствует после? Удовлетворение? Радость? Облегчение? Чимин из-за каждой собственной мысли все больше разочаровывается в человеческой (звериной) сущности… Бумаги с шумом летят на пол, а синяя макушка в безысходности зарылась в теплую грудь, медленно вдыхая кофейно-сигаретный аромат. — Так, если Юнги причина, значит, — на короткое время останавливается, убедившись, что его внимательно слушают, — ему не грозит опасность? — шепотом заканчивает, устремляя испуганный взгляд в темные глаза напротив. Надежду ищет, согласие, неоспоримые аргументы, но, к большому сожалению, есть одно чертово «но». — Если только Юнги не нанесет этому человеку моральный урон, — вздыхает Хосок, ласково обняв мальчишку за подрагивающие плечи. — Так они могут быть знакомы? — вздымает аккуратные брови вверх, неотрывно всматриваясь в равнодушие на строгом лице. Чимину бы не помешало поучиться так отменно держать эмоции в узде. Потому что сейчас он действительно нестабилен. Безопасность друга стоит превыше всего на этом долбаном свете. Хосок плавно выдыхает сизый дым и невесомо водит пальцами по синей макушке, непроизвольно заставив парня покрыться мурашками. — Они обязаны быть знакомы, — нещадно выпаливает тот, ощутив, как тело под руками резко напрягается. Тоже испугался, бедненький… Боится за своего любимого мальчика. — Скажи, что у тебя есть подозреваемые… — на выдохе просит Чимин и подносит сигарету мужчины к покусанным губам, вдыхая дозу нереально нужного успокоительного. Хосок уже хотел еще больше расстроить парня своим отрицательным ответом, но его в самый подходящий момент отвлекает тихая вибрация смартфона, на экране которого высвечивается имя главного помощника. «Пришли результаты экспертизы…» Мужчина, не медля ни секунды, принимает ожидаемый звонок и напряженно выдыхает в динамик. После повторного осмотра места преступления удалось обнаружить недокуренные сигареты во дворе, на которые в первую проверку не обратили должного внимания, поскольку считали, что жертва была курящей… Но после Джим отыскал данные больничных счетов парня и у него, оказывается, легкие слабые. С таким курить — практически самоубийство. А если брать во внимание, что потерпевшие жил один, то вероятность получения ДНК убийцы просто космическая. Он проебался. Впервые, черт возьми, проебался. Совершил убийство на жутких эмоциях и не успел уничтожить за собой все улики; глупо оставил обыкновенный окурок на газоне… Хосоку даже смешно становится от того, насколько разум наш подвластен эмоциям. А источником эмоций послужил дорогой сердцу братишка (большое ему за это спасибо). Хосок нервно выдыхает воздух и удовлетворенно прикрывает веки, все не решаясь задать заключительный вопрос. Никак не может поверить, что преступник, водивший их занос целых два года, наконец-то найден. И сейчас он услышит его имя… — Говори, — негромко произносит Хосок и, поймав взглядом нахмуренное личико парня, коротко подмигивает. Настроение стремительно взлетело, стоило лишь Джину позвонить. Пусть только не разочарует. На том конце линии послышалось суетливое шуршание бумаг, напряженный выдох и не особо-то веселый голос помощника, говорящий: — Произошла какая-то ошибка… — рушит несколько секундное молчание Джин, округленными глазами смотря на результаты теста ДНК. Имя на бумажке не умещается в его голове: настораживает, пугает. Где-то явно произошел серьезный сбой системы, ведущий к невозможному исходу экспертизы. Психологический портрет категорически не сходится с характером субъекта по результатам. Весь отдел не мог настолько облажаться в составлении профиля преступника. Не мог, блять. Но результат показывает обратное… Хосок заметно меняется в лице, сильнее стиснув корпус смартфона, сквозь зубы выдыхая раскаленный воздух нарастающей агрессии. — Скажи мне ебаное имя! — с паузами шипит начальник, вогнав удивленного Джина в еще более неудобное положение. Помощник понимает: босс на пределе и ему нужны чертовы ответы. Но как же он взбесится, услышав их. Джин делает два глубоких вдоха, стискивает в руках бумажку и с отчаянием в голосе произносит: — Тебе дико не понравится мой ответ, но, — делает никому не нужную затяжную паузу, собираясь с силами, — но, Хосок, анализ ДНК показал, что наш самый разыскиваемый субъект — младший представитель семьи Чон, наследник крупнейшего состояния и человек, на котором и так висит подозрение в серийном … — договорить ему не дает оборванный вызов, что приносит вместе с собой еще больше сомнений и забивающих мозг предположений о том, как они могли так жестко проебаться с психологическим портретом преступника? Ни одно их предположение не сбылось. Подозреваемый — полная противоположность. Что вынуждает задуматься о своей компетентности. Хосок с шумом бросает телефон на стол и до боли кусает себя за губу, еле сдерживая накатившую внутреннюю злость. Он тоже понимает, что состыковок слишком мало. Чонгук не подходит под их описание от слова совсем. Но, сука, факты на лицо. Откуда в доме жертвы могло появиться его ДНК? Не с неба же свалилось… Хосоку плохо удается мыслить трезво. Сознание покорно подчинилось вспыхнувшим эмоциям. Все-таки мы очень слабы на их фоне. Никто не в силах им противостоять. Чимин удивленно смотрит на пылающего злостью мужчину и мелко вздрагивает, когда тот резко переводит на него свой помутневший взгляд, больно сжав руками стройную талию. — Сколько времени Юнги знаком с Чонгуком? — вопрос застает Чимина врасплох, от чего тот не сразу сориентировался, получая в ответ участившееся дыхание Чона. Произошло что-то явно ужасное; и если Чимин сейчас же не вспомнит точный промежуток времени — сразу попадет под горячую руку озлобленного детектива. — Где-то… несколько месяцев? — без любой уверенности произносит Пак, ощущая усилившуюся хватку уже на бедрах. Мужчина явно недоволен ответом. — Чимин, подумай хорошо, они могли познакомиться еще в то время, когда Юнги был на первом курсе? Только, прошу, ничего не спутай, — с какой-то успокаивающей аурой спрашивает Хосок, нетерпеливо ожидая решающий ответ. Чимин правда попытался напрячь память, вспомнить все события двухлетней давности, но выходит действительно с диким трудом. Он никогда не выделялся идеальными способностями запоминать, да еще и такое относительно давнее. Просьба явно не из самых легких. — Я-я… не знаю, — крепко смыкает веки, зарываясь пальцами в синие волосы. — Совершенно ничего не помню, но, — безысходно вздыхает, — это вполне возможно… Хосок в мгновение ока поднимается на ноги, убрав мальчика с коленей, и слишком нервными движениями принялся одеваться, вводя Чимина в глубокое замешательство. — Но зачем тебе это? Что случилось? Причем здесь Чонгук? — задает кучу вопросов вдруг изменившемуся Хосоку, который спешно набирает какое-то уведомление на телефоне. Его поведение не внушает абсолютно ничего хорошего или же успокаивающего. А эти вопросы о Чонгуке вообще напрочь выбили из колеи. Что, черт возьми, происходит? К чему такая спешка? Что уже успело произойти? Хосок быстро набрасывает на себя пальто, обувает туфли и напоследок бросает Чимину крайне нервозное: «У нас появился подозреваемый». И громко хлопает дверью, оставив после себя нагнетающую атмосферу и огромную кучу безответных вопросов, из-за которых Чимин ночью глаз не сомкнет. Приехали, блять, называется…* * *
Первое, что видит Юнги после пробуждения, — это лицо крепко спящего Чона, который в утреннем свете выглядит по-особенному горячо; мальчишка пробует проигнорировать тот факт, что он полностью обнаженный. Хотя нет, не игнорирует. Жадно разглядывает идеально накаченное тело и кучу чернильных рисунков, что мгновенно привлекли все его внимание. Юнги легонько приподнимается на локтях, морщится от резкой боли, материт Чонгука всеми существующими словами и сразу застывает, длинными пальцами на пробу касается ярко выраженных кубиков пресса. Он завороженно водит руками по большим татуировкам на груди, руках, шее, пупку, пытается не смотреть ниже, но, конечно же, смотрит, и в мгновение ока заливается краской, непроизвольно вспоминая все сказанные ночью слова; и хуже становится только в тот момент, когда младший мысленно проигрывает все события вчерашнего, где его жестко и без единого сожаления трахали на диване чертовой гостиной с видом на огромный, обворожительный Чикаго. Юнги помнит, как громко орал имя брюнета… в невиданном доселе наслаждении. Именно так, как тот и обещал. Мудак. Юнги еле двигается от его ненасытности. Хотя… сам же насадился не только на внушительных размеров член, но и на пальцы. И, честно говоря, страшно даже представить, о чем он, идиот, думал. Потому что сейчас ни единого движения без боли сделать не может; что и выдало паренька с концами. Он плавно ведет пальцами по смуглой шее, откровенно наслаждаясь сексуальным видом Чона, пока тонкое запястье грубо не перехватывают и не пересаживают очаровательную задницу на крепкие бедра, вырвав у испуганного Мина тихий вскрик. Ну и надо было этому придурку просыпаться именно сейчас?! Юнги еще не успел насмотреться на его совершенное тело без самодовольных взглядов сверху. Парень не хочет так открыто показывать свой немалый интерес к такому неординарному человеку. Пусть помучается, ненасытный дурак. — Нравится? — сонное лицо Чонгука расплывается в довольной улыбке, сразу же наталкиваясь на колкие ругательства и возмущения мальчишки. Пускай кричит. У Чона будет больше времени повнимательнее рассмотреть его рвущее крышу те… … а вот сейчас вообще не понял. — Ты какого черта натянул на себя эти тряпки? — резко недовольным взглядом указывает на худи, одной только фразой заткнув мальчишке рот. Вот же сучка мелкая; ноги оставил-то открытыми… и не случайно ведь. Он-то отлично знает реакцию Чонгука на свои восхитительные бедра… И довольно улыбается, когда взгляд парня густо темнеет, открыто давая понять зародившееся желание. — Ты какого хуя брюки не надел, маленький? — грубым голосом начинает тот, стальной хваткой сжав тонкую талию. Юнги лукаво облизывается и вытягивает ноги вперед, ступнями упираясь в подушку с двух сторон от головы парня, нещадно издеваясь. — Ебаная блядь… — выругивается Чон и больно шлепает обнаженную ягодицу, губами поймав тихое шипение. Маленькому солнышку неприятно? Какая жалость… Чонгук готов его еще раз трахнуть, лишь бы ангелочек не позволял себе такую вольность. Тем более сладкие стоны все еще эхом гуляют в ушах, а вспотевшее худенькое тело мелькает перед почерневшими глазами. — Я же вижу, как сильно тебе нравится, — сахарно смеется и ведет рукой Гука вдоль молочного бедра, жадно разглядывая играющие желваки на холодном лице. Мальчишке очень хочется поиграть, а татуированные пальцы между ягодиц лишь сильнее разжигают его необъяснимый пыл. Ладонь на коленке резко напрягается, и маленькое тело вмиг оказывается вжатым в темные простыни, на фоне которых оно выглядит слишком обворожительно. Юнги довольно скалится, окольцовывает ножками торс парня и нагло облизывает языком сжатые губы, невесомо задевая блестящее колечко. Не жалеет, сучка, о произошедшем. Вот и замечательно. Чонгук грубо хватает тонкую талию и впивается в сахарные губы глубоким поцелуем, несколько раз укусив деликатную кожицу. Бесит его этот мальчик. Дико бесит. Потому что возле него нереально быть сдержанным; только диким, оголодавшим зверем, жаждущим растерзать это ангельское тело. Все-таки пал на их грешную землю; и желает еще глубже пасть. Чонгуковы пальцы плавно скользят по сжатому колечку мышц, все больше и больше распаляя милого мальчика. Пусть умоляет его трахнуть. Чонгук с удовольствием послушает грязную речь этого котенка. Юнги с хрустом выгибается вперед, грудью задевает торс Чона и, задницей подаваясь назад, разочарованно скулит, когда жаркие пальцы сразу же исчезли. — Мудак… — хрипло выдыхает Мин, подставляя шею под влажные поцелуи. — Проси, — издевательски скалится, расставляя на тонкой коже кровавые отпечатки. Слишком они ему нравятся, чтобы оставить парня абсолютно чистым. Пускай смотрит в зеркало и вспоминает, как же грязно умеет стонать. Чонгук этого вовек не забудет. Юнги до крови ноготочками впивается в татуировки на груди старшего и безмолвно просит еще, пока в ответ получает наглую ухмылку. «Вот же уебок», — ругается Мин, несильно толкая парня в плечо. Со стороны входа неожиданно для всех раздается негромкий стук, привлекающий помутневшее внимание парней к себе. Чонгук со злостью выдыхает раскаленный воздух, мягко целует Юнги в щечку и, быстро соскальзывая с кровати, натягивает на ноги помятые черные брюки. Ему не надо говорить, кто мог явиться в квартиру без предупреждения. Он и так отлично знает. Юнги растерянно хлопает глазками, вопросительно смотрит на одевающегося Гука и впервые конкретно тормозит в абсолютном незнании происходящего. Брюнет спонтанно нахмурился, яркий огонек в глазах куда-то исчез, а низкий голос приобрел особо холодные нотки. — Сиди здесь, — коротко говорит и тяжелой походкой покидает комнату, громко хлопнув деревянной дверью. Пришедший гость явно был непрошенный, скорее даже ненавистный. Чонгук сильно стискивает челюсти, краем глаза замечает пару охранников, безразлично хмыкает и заходит внутрь гостиной, где уже успел освоиться не очень-то веселый отец. Парень не хочет знать причину визита; скорее бы спровадить обратно. — Чего ты хочешь? — грубо начинает Чон и, останавливаясь в дверном проеме, опирается плечом об лакированный косяк. В этом тоне нет ни доли уважения или же радости. Чонгук не будет играть любящего сына, коим он не является. Отца он ненавидит и пусть тот знает насколько. — Где твое уважение, сынок, — наигранно-ласковым голосом спрашивает мужчина, прикурив темную сигарету. Улыбается. И в улыбке этой Чонгук ничего хорошего не видит. — Здесь ты его трахнул? — спокойно спрашивает сумасшедшие вещи, от которых парень еле держится в руках. — Небось стонет сладко, если уж тебе надоели крики девушек, — расслабленно наблюдает за резкой сменой эмоций сына, что от слова совсем ему не нравится. — Это не твое дело, — зло шипит Чонгук, до вздутых вен стискивая пальцы. Он не хочет знать, откуда отцу известно обо всех событиях его жизни. Даже если узнает — вряд ли сможет как-то противостоять. Отец до конца будет портить ему жизнь, пока Чонгук не возьмет фирму в свои руки. Уж тогда он отыграется по полной. — Чонгук, — раздается хриплый голос где-то со спины, от чего мощное тело в секунду покрывается холодными мурашками. Отец напротив довольно оскалился. — Точно сладко стонет, — тише говорит нервному сыну, переводя свой холодный взгляд на вошедшего в одном только худи мальчишку. — Мин Юнги, полагаю, — громко говорит старший Чон, встречаясь взглядами с застывшим пареньком, который сразу же пожалел, что вышел из комнаты. Чонгук с тяжестью выдыхает, крепко смыкает веки и видит, как отцовская охрана подталкивает шокированного мальчика вперед. Видимо, тот явно не ожидал увидеть здесь столь уважаемого всеми человека. Да еще и в таком виде, в такой-то ситуации. — Да… — неуверенно соглашается, кончиками пальцев пытаясь оттянуть худи вниз. Мужчина пристальным взглядом осматривает парнишку с головы до ног, делает про себя какие-то заключения и тихо хмыкает, сбрасывая пепел сигареты на стол. — Так это у тебя семья заживо сгорела шесть лет назад? — убивает наповал резкими словами, заставив бедного Юнги подавиться воздухом, а Чонгука широко распахнуть веки. — Замолкни, сука, — орет Чон, взглядом указывая мальчику вернуться в комнату. Тот повлажневшими глазами смотрит в ответ, еле уловимо кивает и шаткой походкой проходит мимо охраны. — Какого, блять, хуя ты несешь? — разъяренным голосом крикнул брюнет, твердыми шагами приближаясь к отцу. — У тебя совсем совести нет, урод? Он и так настрадался, а ты специально давишь ему на свежие раны? Какой же ты мерзкий придур… — речь обрывает громкое и чрезвычайно холодное: — Ты хоть имеешь понятие, кто брат твоей новой шлюхи? — резко поднимается на ноги старший Чон и грубо хватает сына за ворот футболки. — Тебе проблем в жизни мало? Хочешь снова стены тюрьмы увидеть? — бросает недокуренную сигарету на стол, крепче стиснув челюсти. — Этот ебаный федерал вызывает тебя на допрос завтра; говорит, что ты главный подозреваемый в двухлетнем серийном убийстве, — цедит сквозь зубы. — И у них есть нехилые улики, — замечает вдруг изменившееся лицо сына, взгляд которого выражает яркое недоумение. — Они хотели сегодня вызывать группу захвата, чтобы тебя, идиота, повязать. Во что ты снова вляпался? Откуда у них твое ДНК на месте преступления? Я еле их упросил не поднимать кипишь, а устроить допрос по-тихому… Чонгук в полном оцепенении слушает слова отца и даже слов подобрать не может, чтобы выразить свое недоумение. — Какое, блять, убийство? Какой допрос? Какие, черт возьми, улики? Что ты вообще говоришь? — в ступоре задает кучу идиотских вопросов, пытаясь переработать всю услышанную информацию. — Тебя серьезно обвиняют в серийном убийстве, и если у них будет достаточно доказательств, я уже не смогу тебя вытащить, — плавно убирает руку от футболки сына, строго всматриваясь в его расширенные глаза. Выглядит, вроде бы, искренне. Чонгук отшатывается назад, опирается рукой об стену и не менее удивленно продолжает смотреть на озлобленного отца. На шутку совсем не смахивает, что вгоняет Чона в полнейший ступор. — У них не может быть моего ДНК. Я даже не понимаю, о чем ты говоришь. Я никого, сука, не трогал… Мужчина несколько секунд прожигает парня проницательным взглядом, наклоняет голову вбок, хмурится и бросает спокойное: — Вот это и скажешь на завтрашнем допросе, — ободряюще хлопает сына по плечу, становясь впритык к его фигуре. — И кончай общаться с этим мальчиком: он вполне мог помочь тебя подставить, — тихо хмыкает, натыкаясь взглядом на распахнутую входную дверь. — Можешь попытаться его догнать, но лучше найди себе новую игрушку и начни думать головой, — размеренными шагами выходит из гостиной, бросив сыну напоследок: — Тем более, после окончанию учебы, ты навсегда забудешь о всех своих знакомых и начнешь новую жизнь, как всеми уважаемый владелец наибольшей фирмы Америки, — злорадно ухмыляется и, тихо хлопнув дверью, покидает квартиру застывшего сына. Причина, по которой ушел Юнги, Чонгуку понятна… Но все-таки слова отца о его возможной причастности к какому-то делу, что весьма успешно вешают на Чона, настораживают. Больше, пока что, парня ничего не волнует. Если Юнги помог своему брату — он за это жестоко заплатит: не только привлекательным телом, но и сердцем, которое Чонгук с огромной радостью вырвет из его хрупкой груди.
