Навеки мой
7 мая 2020 г., 20:57
Искусство — это упорядоченная художником действительность, несущая на себе печаль его темперамента, который проявляется в стиле. Андре Моруа
Несколько часов упорного рисования прошли слишком незаметно. Большая картина перед глазами наконец-то предстала во всей красе, как и изначально задумывалось парнем. Цвета на полотне гармонично переливаются, связываются с другими оттенками, превращая нежные мазки в неземной красоты образ, который в мгновение ока приковал к себе все затуманенное внимание Тэхена. Он часто-часто хлопает дрожащими ресничками и, пытаясь убрать с глаз капельки наворачивающихся слез, обнимает себя за плечи. Картина перед ним нереальная: пронзительный взгляд ночных глаз мгновенно пробирает до холодных мурашек, заставив восхищенного мальчишку трусливо отступить назад. Это стоило полной потери гордости. Это стоило всего унижения, испытанного Тэхеном, что дало шанс запечатлеть редкую красоту на многие столетия вперед. Пусть в будущем люди насладятся внешностью человека, когда-то существующего и отбирающего у других чувство собственного достоинства. Тэхен ничуть не жалеет. Эта картина правда стоила его никчемной здравой жизни и слишком слабой ментальности. Парень готов ее назвать шедевром, за который он жестоко заплатил единоличной гордостью… Во благо вечному искусству. — Закончил? — безразлично бросает Чон, тут же возвращая мальчика в реальный мир, не давая до конца насладиться прекрасным портретом. Парень быстро оборачивается к брюнету, и трепещущее сердце с шумом валится на землю, вынудив янтарные глаза налиться нарастающим страхом. Он знает, что должно произойти дальше. Он знает, какую цену в последний раз обязан заплатить. И с тугим комом в горле произносит сдавленное: — Да… Больше ничего не может, даже двинуться. Этот парень точно не способен по доброте человеческой просто взять и уйти; он обязательно собственноручно его добьет, гордость паршивую вытащит, шрам в сознании оставит, чтобы Тэхен никогда в жизни не смел забывать, ради кого стольким пожертвовал. «Во благо вечному искусству…», — маниакально повторяет про себя парнишка и на дрожащих ногах ступает вперед, с каждым шагом все сильнее ощущая собственный неугомонный пульс в висках. Это конец… …их последняя встреча. Тэхен утром сразу улетает назад в Корею и до конца времен будет пытаться восстановить потерянное здесь здоровье. Он никогда в жизни сюда не вернется, никогда не посмотрит этому человеку в лицо… в его невероятное, будоражащее мурашки лицо. Тэхен боится последнего шага, боится больше не улыбнуться. Чонгук давно его улыбку похоронил под грузом нечеловеческой, выжигающей боли. Парень не умеет с ней бороться. Шаги прекращаются, и Тэхен замирает в метре от хладнокровного брюнета, что лениво тушит сигарету в стеклянной пепельнице. Его взгляд, как и всегда, ничего явного не выражает. Он как и был безэмоциональным, таким и остался. Разве что ухмылка на привлекательном лице приобрела совсем другие краски: незаинтересованность? Тэхен всегда это видел, но в сегодняшний день оно действительно особенное. Чонгук в один момент поднимается с кресла и неожиданно грубо хватает Тэхена за подбородок, притянув напуганное тельце ближе. — Я отлично понимаю, что это наша последняя встреча и что у меня есть превосходная возможность по-особенному попрощаться… — пальцем мажет побледневшую щеку, не выражая абсолютно никаких эмоций. — И у меня даже есть небольшое желание показать всю силу моей власти над тобой, — ухмыляется от вида позорно дрогнувшего парня, безразлично заглядывая в стеклянные глаза напротив. Как же сильно он подвластен страху… такой никчемный, трусливый, перепуганный; и как его вообще можно назвать всемирно известным гением? Смешно даже подумать… Чонгуку в радость наслаждаться долгосрочным чувством власти, которое парень так безрассудно разрешает ему ощущать. «Глупый маленький парнишка, до истерического отчаяния одержим бескорыстным искусством». «Как глупо», — думает Чонгук, небрежно надавив на болезненно бледные уста. — Ты мне противен… — эхом стучит в ушах Кима, сорвав с его огромных глаз первую слезинку. Тэхен знает, насколько ничтожно выглядит со своими неадекватными жизненными приоритетами, но все равно ничего поделать не может. Искусство — превыше всего; неизменно превыше его самого. Он не обижается на жестокое оскорбление Чона, он вообще с рождения не способен на обыкновенные чувства, поэтому и сейчас слезы роняет не от внутренней обиды, а от нездоровых побуждений остановить Чонгука, на колени пасть, просить остаться, еще одну картину нарисовать, себя как личность навеки утратить. Тэхену не важно состояние здоровья: он маниакально помешан на красивых лицах. На лице Чонгука — исключительно ненормально. Тонкие, припадочно-дрожащие руки украдкой тянутся к острым скулам, мгновенно получая режущую боль в области запястья, хватку тяжелую на горле, дыхание злостное на щеке, фантомную остановку сердца, вместе с которым следует ожидаемое: — Не смей касаться, — сказанное пугающим рыком, заставляющим восхищенно созерцать притягательную агрессию в не менее притягательных зрачках. Тэхен считает себя окончательно поехавшим безумцем, если действительно тянется к злобно сжатым губам своими. Рассудок охватила неконтролируемая мания, жаждущая хоть на миг коснуться идеального творения миров, в котором собрались лучшие качества, когда-либо существовавшие. Тэхен не безумен; по крайней мере убедил себя в этом сознательно… — Ты мне противен, — шепотом, с долгими паузами произносит в миллиметре от холодных губ парня, брезгливо убирая с его запястья руки. Вновь повторяет эти слова, место тэхеново показывает, на землю возвращает, не дает приблизиться к желанному, в реальность жестокую окунает, держит до тех пор, пока не задохнется. — Считай, что я потерял к твоей персоне любой интерес и делаю прощальную поблажку, — отступает назад Чонгук, серьезным взглядом окинув плохо соображающего парня. Тот как будто лишь сильнее испугался услышанного, распахнул веки, брови вопросительно поднял, во взгляде с немым вопросом остолбенел: «Кто?» Кто тебя так изменил? К кому ты сейчас уйдешь? На кого перенаправил свой интерес? Тэхен боится озвучить хоть один в голос: ответ незамедлительно его добьет. — И ты просто… уйдешь? — надрывным шепотом говорит светловолосый, не сводя взгляда с остывших от ярости глаз. Кто имеет над ним столь необъятный контроль? Разве такое вообще возможно? — Уйду, — сухо бросает Чонгук, не желая задерживаться еще на какое-то лишнее время. Он больше не чувствует вкуса боли этого миром названного «гения»: ему нужен белобрысый мальчик с до боли полюбившейся сахарно-нежной улыбкой. Наверное, Чонгук действительно страшно болен; и речь далеко не о психическом расстройстве. Тэхен рывком дергается вслед за отошедшем брюнетом, робко хватает его за рукав кожанки и с ненормальной мольбой всматривается в холодные черты, пытаясь навеки запомнить лицо человека, кардинально изменившего тэхенов мир. — Но это же последняя наша встреча… — на грани отчаяния молвит он, мгновенно наталкиваясь на все то же отвращение. — Я тоже необычайно рад, — грубо отвечает, небрежно убрав пальцы паренька от своей одежды. — Надеюсь никогда больше не столкнуться, — напоследок произносит и с громким стуком закрывает входную дверь прямо перед молящими глазами Тэхена, жестоко лишая возможности увидеть невероятного человека еще раз. Ушел. Он просто взял и ушел… …даже не попрощавшись. Тэхен не хочет думать о тех оскорблениях, грубых речах и антипатии во взгляде Гука. Он просто возвращается в гостиную, останавливается перед законченной картиной и с больным восхищением смотрит на человека, увековечившегося в лице белокрылого ангела. Тэхен не мог его видеть по-другому. Только в образе восхитительного ангела с глазами ужасающего правителя преисподней. Парень знает, какую популярность настигнет картина по возвращению домой, сколькими желающих приобрести обзаведется, в скольких экземплярах распечатается, по миру разлетится, чтобы другие увидели, какой невероятный красоты человек живет на Земле, а в будущем… путь молодые поколения превратят его в эталон. Тэхен отдал свое ментальное здоровье этой цели. Он увековечил Чонгука, подарил вечную молодость, вечную жизнь на картине, вечность. Киму себя не жаль. Парень исполнил свое предназначение: создал лучшее за всю историю человечества, где центром является жесточайший демон в непорочном ангельском облике. Его миссия выполнена совершенно. Больше он в Америку ни за что не вернется. Его история здесь заканчивается, не имея возможности даже начаться.* * *
Одурманенные алкоголем глаза пристально наблюдают за остановившимся возле дома черным Ониксом, из которого не сразу выходит светловолосый улыбчивый мальчишка. Хосок тяжело выдыхает сквозь стиснутые зубы, одним большим глотком осушая бокал виски. На часах двенадцать ночи, а мужчина все никак не выпустит из рук алкоголь и папку со скудным отчетом. Так больше продолжаться не может. Он обязан найти преступника; и если это младший Чон — Юнги должен был заметить в нем хоть что-то. Хосок вынужден выбить из братика инстинктивное признание. Входная дверь тихо скрипит, пропуская внутрь растрепанного мальчика, чьи глаза ярко блестят смесью непонятных никому эмоций. Хосок в мгновение распаляется. — Чонгук подвозил? — привлекает затуманенного мыслями брата, вынудив последнего неохотно остановиться на полпути. Миссия «пройти мимо незамеченным» с треском проваливается. Юнги жалеет, что не обладает способностью невидимки. Разговаривать со старшим — последнее, чего ему в данный момент хочется. Но: — Да, меня подвозил Чонгук, — делает акцент на последнем слове, встречаясь взглядом с не особо-то доброжелательным брата, в котором уровень алкоголя явно выше нормы; выражаться таким наплевательским тоном крайне нежелательно, но Юнги об этом, почему-то, совершенно не думает. Хосок заметно мрачнеет, крупно напрягает все мышцы лица и ледяным тоном произносит: — Подойди, — звучит как приказ. Мальчишка по полной теряется. — Ты почему еще не спишь? — решает перевести тему, попутно двигаясь в направлении лестницы. Не хочется провоцировать далеко не трезвого Хосока, но и стоять рядом с ним — тоже. Мужчина громко выдыхает, стоило опьяненным глазам спуститься к шее младшего, что до отказа забита красными пятнами, а сахарные губы — мелкими, но достаточно глубокими кровавыми ранками. Не то чтобы Хосок не умеет себя контролировать… просто слова Чонгука в голову ударили. Он не успевает тщательно обдумать свои следующие действия, как в долю секунды оказывается возле маленького братика и грубо вжимает размякшее тело в стену, торсом соприкасаясь с тяжело вздымающейся грудью. Голубые глаза противно загораются липким страхом, заставляя Хосока агрессивно рыкнуть и грубо схватить Юнги за тонкую шею. Пусть только попробует вякнуть лишнего: мужчина точно сорвется, причем далеко не в адекватном смысле. Картина этого солнышка на члене психопата уничтожает похуже многолетней выдержки и давки нездоровых побуждений. Хосок удивляется сам себе, как еще не сорвал с братика всю одежду и не разложил на любой твердой поверхности… …ведь в последнее время только об этом и может думать. Безумец. Идиот. Слабак. Больной… Хосок готов взять самый страшный грех на душу, лишь бы только мальчика своего нежного попробовать… впервые за все годы этой гребаной жизни. — Хосок… — хрипло зовет его Юнги, когда губы старшего оказываются запретно близко к собственным. Парню хочется думать, что это всего лишь нелепая случайность, а не реальные намерения. С таким убеждением спать спокойнее будет. — Какие у тебя с ним отношения? — беспристрастно излагает мужчина, неотрывно разглядывая чужие следы на мраморной коже, бессознательно превращая себя в ебаного мазохиста, которому нестерпимо больно, но и оторваться не в состоянии. Запыхавшийся, перепуганный братик конкретно сводит его с ума, а распахнутые губы так и манят к себе нездоровой силой с целью испробовать наконец плод страшнейшего кровного греха… Хосок почти поддался. Мальчишка от услышанного вопроса мгновенно впадает в непонятную суету, впервые так легко теряя дар речи. Эти слова застали его врасплох, поскольку он еще ни разу не задумывался о том, что именно происходит между ними с Чонгуком. Это какой-то интерес? Игра? Шутка? Отношения? Симпатия? Влюбл… Нет, нет, нет. Перебор. Что-то явно происходит, но Юнги в упор не понимает, что. Точный ответ ему тоже крайне не хочется услышать. Лучше оставаться в глубоком неведении (отрицании), чем узнать сокровенное. Время покажет. Жизнь сама найдет подходящий случай. А пока: — Никакие, — бросает робкое Юнги и поворачивает голову в сторону, прекращая дышать алкогольным воздухом, непроизвольно созданным далеко не трезвым Хосоком, что, кажется, предельно не удовлетворился ответом. — Да сколько можно лгать, Юнги?! — внезапно громко вскрикивает старший. — Он, блять, опасен! Его подозревают в масштабном серийном преступлении. Прекрати быть идиотом и начни уже использовать голову по предназначению, а не чтоб утолять грязные желания садиста, — неосознанно перегибает палку, сталкиваясь с шокированными синими глазами, которые мгновенно осознали всю суть услышанного. И это ударило ровно по больному. — Обвиняют? Кто? Ты? — странно тянет уголок губ в ухмылке. — Может, это тебе надо бы перестать подозревать его в любом убийстве из-за внутренней неприязни? — Юнги не отдает отчета своим словам: вспыхнувшая злоба на старшего, что лезет слишком далеко в его личную жизнь и так бесцеремонно бросается содержимым, доминирует. Это задело за живое. Юнги почти теряется в своих же мощнейших эмоциях. — Ты ему завидуешь? Почему второй раз бездоказательно обвиняешь Чонгука в убийствах, если сам отлично понимаешь, что он далек от них? Он — невиновен, прекрати уже этот цирк. Прими тот факт, что я буду с ним общаться, как бы ты меня не переубеждал, — повышенным тоном излагает Юнги, все еще ощущая тело брата недопустимо близко к своему, пока алкогольное дыхание яростно обжигает тонкую кожицу щеки, вводя парня в достаточно сильный дискомфорт. Он правда пытается трезво оценить ситуацию, но до последнего не может понять, почему Хосок не отступает, а все продолжает настойчиво вжимать мальчика своим телом в стену. Юнги очень хочет найти этому логичное оправдание. Сказанные слова младшего заставили дико бьющееся сердце в одно мгновение больно сжаться, что ярко отразилось на его потухших карих глазах. «Юнги защищает этого… психа?» — с треском сознания врывается в одурманенные мысли неприятная истина, где маленький мальчик обвиняет своего же брата в ненадлежащем выполнении работы под влиянием личных отрицательных эмоций. Вот это было уже действительно больно… даже слишком. Хосоку не удалось скрыть сломанной улыбки от таких любопытных голубых глаз. Мальчик все увидел… — Ты его… защищаешь? — с глубоким отрицанием и неверием переспрашивает мужчина, шумно сглатывая, когда Юнги неловко прикусил красную губу. Хосок попытался это проигнорировать, но непроизвольно на целую минуту засмотрелся на аккуратные уста брата, в которые так и желает до нестерпимой ломки впиться. — Юнги, почему ты его защищаешь? Что он тебе сказал? Откуда такая уверенность в его невиновности? — наклоняется чуть ближе, внимательно всматриваясь в открытое замешательство на красивом личике. Хосок не может прекратить тянуться к своему братику. Тело само по себе это исполняет. — Ты так сильно изменился, общаясь с ним… — с болью в словах произносит, пальцем поглаживая бледную скулу Мина. Еле сдерживается, чтобы не оставить на ней быстрый поцелуй. — Как же настойчиво ты распинаешься о непричастности Чонгука к преступлениям… — склоняет голову к плечу, принудив младшего ровно смотреть себе в глаза. — Неужели ты, мое маленькое солнышко, влюбился? — спокойным тоном задает режущий сердце вопрос и машинально замечает, как привлекательное лицо Юнги в секунду тускнеет, наполняясь небольшими порциями подступившего страха. Хосок с печалью прикрывает дрогнувшие веки. — Ты же не думаешь, что он чувствует к тебе то же самое? — задает сорванным голосом тревожный вопрос и ожидаемо не получает никакого ответа. Глупый. Глупый. Глупый мальчик. Как же ты мог до такого докатиться? Комнату наполняет сдавленный смех мужчины, что плавно зарывается носом в пахнущую ванилью шею и глубоко вдыхает нечистый ее аромат. — Юнги, мой глупый братец, ты ведь отлично знаешь важную особенность психически больного, — широкими ладонями накрывает талию светловолосого, ярко ощущая его громкое сердцебиение. Знает. Все отлично знает. И молчит, в бесчисленный раз отрицая безжалостную правду, что звучит следующим жестоким образом: — Психи не умеют любить, — шепотом произносит Хосок на ушко Мина и видит, как из прекрасных глаз скатываются блестящие слезы. — Никогда не умели… — добивает. Юнги некоторое время не подает совершенно никаких признаков жизни: не моргает, не дышит, не двигается, но после резко расплывается в широкой улыбке и со всей силы бьет мужчину в грудь, напоследок награждая озлобленным взглядом. — Да пошел ты к черту, Хосок, — выплевывает слова и, громко хлопнув входной дверью, оставляет старшего с не скрытой болью смотреть себе вслед. Пусть мальчишка сейчас проявил агрессию, но ведь оба понимают, что это всего лишь защитный механизм, прячущий истинные неправильные чувства. Хосок с шумом оседает на пол и, опираясь спиной об стену, зарывается израненными ладонями в смоляные волосы, беззвучно роняя жгучие слезы. Больно. Дьявольски больно жить с этим нечеловеческим грузом и не иметь возможности от него избавиться. Хосок исчерпал все свои душевные силы. Больше так продолжаться не может. Он выжался эмоционально, разучился улыбаться, радоваться жизненным моментам… да и самой жизни в целом. Внутри осталась лишь поглощающая все прекрасное печаль, что абсолютно завладела им до самой облегчающей смерти… Телефон в углу комнаты коротко вибрирует, оповещает мужчину о входящем сообщении, на которое тот подавно отвечать не собирается. Джин: Вчера нашли новые тела. Все кардинально изменилось. Он себя практически не контролирует.* * *
Тихую атмосферу большой комнаты рушит громкий стук во входную дверь, вырывающий усталого хозяина из глубоких раздумий. Чонгук лениво достает из ушей беспроводные наушники, трет слипшиеся глаза и шаткой походкой идет в коридор, попутно хлопком включая приглушенный синий свет. У него даже вариантов нет, кого бы могло занести сюда в час ночи, но он почему-то на этом совершенно не зацикливается. Входная дверь плавно распахивается, Чонгук притупленно промаргивается и в немалом удивлении приподнимает брови стоило дрожащим ручонкам крепко окольцевать его обнаженный торс, а светлой макушке упереться в прекратившую вздыматься теплую грудь. Первый короткий всхлип безжалостно бьет по ушам высоковольтным разрядом, в то время как полюбившиеся губы начинают шептать что-то предельно тихое и неразборчивое, вызывающее у Чонгука еще больше не озвученных вопросов. Но почему мальчишка здесь в такое время и в таком состоянии, — самый главный. Чонгук наконец-то решается спросить. — Юнги… — на выдохе зовет паренька старший, положив сильные руки на дрожащую худенькую спину. — Что у тебя слу… — Он будет на тебя давить, — бесцеремонно перебивает, безуспешно подавляя в себе новые слезы. — Он тебя не оставит в покое… Он тебя ненавидит, — как в бреду повторяет эти слова, не решаясь заглянуть в глубокие глаза непонимающего Чона. — Кто? Маленький, ты о чем? — заботливо гладит взъерошенные ветром белые пряди, плотнее прижимая невысокое тело ближе к себе. Юнги лихорадит от накала внутренних эмоций; он пытается дышать ровно, но в одно мгновение снова начинает задыхаться, дрожать, слов вместе связать не может: голова ужасно крутится, к горлу подступает тошнота, но мальчишка откровенно на себя плевать хотел, сорванным тоном тихо произносит: — Хосок… — сглатывает, — он тебя всецело ненавидит, — растерянно поднимает заплаканные глазки и с открытой надеждой смотрит на, казалось бы, равнодушную ухмылку Чона. Выглядит так, будто он совершенно не удивлен; скорее даже ожидал такого ответа. — И ты веришь его словам? — останавливает ладонь на затылке мальчишки, большим пальцем вытерев влажную щеку. В слабом свете маленьких неоновых ламп тяжело разобрать, какие эмоции испытывают парни в данный момент, поэтому и от Чонгука ускользает важный факт, что зрачки Юнги неестественно расширены, причем далеко не от царящей темноты. Парень долго смотрит вперед, синие огоньки в чонгуковых радужках ловит, пальчиками трепещущими водит вдоль напряженной спины и, плавным движением становясь на носочки, уверенным, но хрипловатым от холода голосом произносит: — Я верю тебе, — невесомо касается губами татуировки под глазом Чона и несильно тянет того в сторону большой террасы, что находится на высоте двадцати шести этажей, открывая захватывающий вид на спящий Чикаго. Юнги должен был удивиться, обрадоваться, улыбнуться, но вместо всего этого лишь нервно кусает холодные губы и с печалью вспоминает режущие сознание слова брата. «Психи не умеют любить». «Никогда не умели». И Юнги об этом всегда было известно. Психически больные не способны ни любить, ни раскаиваться, особенно, если дело касается садистов. Юнги все прекрасно знал и, глупец, разрешил себе… влюбиться? Влюбиться в мучителя, причинившего ему столько адской боли. Какой здравомыслящий человек посмеет допустить такое? Может, в этом и таится весь смысл проблемы? Может, он уже далеко не здравомыслящий? Юнги не знает, поэтому должен в самые краткие сроки удостовериться в одном глупом предположении, прежде чем зайдет настолько далеко, откуда никогда не возвращаются. Дверь, ведущая к террасе, плавно распахивается, от чего обнаженный торс Чонгука покрывается еле уловимыми холодными мурашками. На улице конец зимы. Температура воздуха достаточно низкая, но никто из присутствующих не обращает на нее внимание. Им есть, на ком сосредоточиться, чтобы стало немножко теплее. И главная проблема в том, что теплее становится только Чонгуку, постольку он глаз не сводит с облокотившегося об перила мальчика, что свесил белобрысую голову вниз, любопытно, ему так показалось, разглядывая редкие огоньки на полупустой трассе. Веки Юнги хаотично смаргивают по новой накатившие слезы, пока трясущаяся не от холода рука тянется к карману за тонкой сигаретой. В горле стоит неприятный, удушающий ком, лишающий паренька возможности задать пугающий весь путь сюда вопрос. И пугающий он лишь потому, что Юнги безумно боится услышать ответ, который, он уверен, забыть никак не сможет. Сгорбившуюся спину нежно накрывает все еще жаркая ладонь Чонгука, мгновенно вырывающая из стеклянных глаз первые слезы. — Чонгук… — без доли решительности зовет брюнета Юнги, одним грубым рывком убирая смуглую руку от своего тела. — Можно я задам один очень важный вопрос, а ты попытаешься максимально честно на него ответить, хорошо? — краем глаза видит нахмурившиеся брови, сразу понимая, что этот разговор ничем хорошим точно не закончится. Но Юнги нужно услышать чертово согласие, жизненно необходимо. Старший долгую минуту молчит, безжалостно заставив мальчика заволноваться, и все-таки после мучительной паузы произносит желаемое для Юнги согласие. Теперь остается лишь с замиранием сердца ждать фатальное продолжение, которое, Чонгук почти убежден, вынудит его прочувствовать далеко не самое приятное. Мальчишка еще никогда не был столь серьезен, и Чону хочется верить, что это просто глупое, неблагоприятное совпадение. — Что между нами происходит? — звучит как гром среди ясного неба, в лишний ненавистный раз доказав, что совпадений никогда не бывает: разговор действительно закончится очень плохо. Чонгуку не нравится тон паренька, не нравится то, что он стоит к нему спиной, не смотрит в глаза, постоянно дрожит, курит, глаза зачем-то трет, видимо плачет, из-за чего брюнету в секунду становится плохо; а добивает напрочь громкий всхлип, рушащий все шаткое терпение старшего. Думает: хуже точно не станет. Но становится. Стоило насильно обернуть бледное личико к себе, как внутреннее состояние ухудшается в бесчисленный раз, а до этого крепко сжатые губы шокировано распахиваются, лишь на маленькую долю выразив то удивление, которое испытал Чонгук в данный, навеки запомнившийся момент. — У тебя идет кровь… — на выдохе раскаленного пара шепчет брюнет, немигающим взглядом прожигая струйку алой крови, густо скатывающуюся с покрасневшего носика. И только сейчас до парня доходит, почему Юнги не прекращает дрожать и так настойчиво прятать глаза под длинной светлой челкой… Он, блять, не бросил. Все еще не бросил. — Юнги… — тревожно вытирает пальцами вытекающую жидкость, с отчетливым волнением оглядывая мальчика с головы до ног. — Почему ты снова принимаешь? — накрывает дрогнувшими непонятно от чего ладонями щеки младшего, с укором всматриваясь в широкие зрачки напротив. Юнги начинает неестественно радостно смеяться. — Будто бы я когда-то прекращал, — уводит лицо назад, самостоятельно вытерев багровую кровь. Ему плевать на свое состояние. Не впервой же случается такое. Прием наркотика никогда не остается бесследным. Регулярный прием — в разы понижает уровень здоровья. И Юнги, черт возьми, знает это, но все равно продолжает осознанно укорачивать себе жизнь. «Наркомания — это многолетнее наслаждение смертью» — говорил Франсуа Мориак. И если следовать логике его слов, Юнги давно умер. Чонгук не на шутку встревожился поведением паренька, хотел было подойти, крепко обнять, постепенно помочь лишиться убивающей зависимости, но стоило ему сделать один короткий шаг, как Юнги безрассудно всем телом впечатывается в пошатнувшиеся перила, предупреждающе выставив руки вперед. — Не подходи, — не внушающим ничего хорошего голосом останавливает Чона, бросив полусекундный взгляд на пропасть за спиной. — Я должен услышать от тебя ответ: что между нами происходит? — настойчиво повторяет нежелательный для брюнета вопрос, мутными глазами цепляясь за каждое движением мышц на серьезном лице. Чонгуку определенно не нравится все то, что вытворяет мальчик, но он очень умело держит себя в узде. — И скажи мне правду… — добавляет, тяжело сглатывая вязкую слюну. Если угрозы собственной жизни — это единственный способ выбить из Чонгука нужное признание, Юнги рискнет. Парень должен узнать ответ, поскольку только он решит, как развернутся их отношения в будущем. Юнги страшно думать о их возможном завершении. А ведь вероятность пятьдесят на пятьдесят, что вообще ничего веселого не обещает. Чонгук как-то напрочь забывает о том, что уже длительное время стоит полуобнаженный на холодном воздухе и даже не шевелится, ледяным взглядом анализируя нешуточное поведение мальчика. Он же реально может в любую секунду рухнуть вниз и ни чуть не испугаться, поскольку у него в крови столько дури, что тот точно не сразу поймет произошедшее. А как будет Чонгуку? Что он почувствует, когда мальчишка упадет? Когда его больше навеки не станет? Будет ли ему больно? Если да, то насколько? Сильно? Или же нет? Мозг не способен обработать хоть чуток навалившихся вопросов. Чонгуку, кажется, безумно страшно. — Я не знаю, — отвечает максимально искренне, всем своим видом давая Юнги понять, что тому лучше немедленно прекратить эти необдуманные движения. Он и так еле держит себя на месте, пока нутром тянется к своему глупому мальчику, выбравшему самый жестокий метод допроса. — Это не ответ, — громко вскрикивает младший, игнорируя неслабое пошатывание перил под тяжестью тела. — Если ничего — я уйду, и мы прекратим общение, — больно кусает обветренную губу, рвано вытерев подступившую порцию слез. — Я не хочу, чтобы меня использовали только для достижения непонятного рода удовольствия… не хочу быть просто твоей куклой, — надрывно всхлипывает, — мне больно… Чонгук чувствует туго застрявший в горле ком и неконтролируемое биение сердца под ребрами, готовое в любой момент либо остановиться, либо разорваться. Слова мальчика бьют больнее всего на свете, наказывают за причиненные страдания, слишком жестоко наказывают… Чонгук почти дышать не может. — Ты не просто кукла… — спустя минуту невыносимого молчания голос брюнета заметно ломается, дрожит, с поличным выдавая весь внутренний плохо спрятанный страх. — А кто я тогда?! — кричит. — Скажи, Чонгук, зачем я тебе нужен? — отчаянно выдавливает из себя больную улыбку, перекинув ногу через невысокую перегородку. У Чонгука сердце в тот же момент останавливается, не слушает хозяина, замирает, ждет следующего рискованного действия маленького мальчишки. Худое тело ласкает зимний воздух, мурашки мелкие будоражит, пока лишь одна тоненькая ручка удерживает Юнги от фатального завершения. Наверное, виной всему наркотик, ведь парень никогда бы в трезвом уме не полез за перила большой террасы, находящейся на двадцать шестом этаже. Но он, к сожалению, сейчас далеко не в трезвом состоянии, поэтому и отпустить металлический поручень уже не кажется чем-то ужасающим, скорее даже… забавным? Вероятно. Но не для Чонгука точно. Он с места сдвинуться не может, нацело прирос к полу, окаменел, полностью забывая о продрогшем до самых костей собственном теле. Молчит. Продолжает молчать и искать подходящий ответ на все хладнокровные вопросы младшего; не находит. Ни черта не находит. Не знает. Сумасшедше боится. Юнги печально растягивает сладкие губы в улыбке, издавая треснутый, пропитанный разочарованием смешок, с невиданной никогда отстраненностью заглядывая в глубокие чонгуковы глаза. Ничего в них не видит. Совершенно ничего. Кромешная пустота… Как ожидаемо. Как предсказуемо. Как больно. Мальчишка безрезультатно давит в себе отчаянный внутренний вопль. — Что будет, если я сейчас упаду? — задает леденящий душу вопрос, как и прежде не предполагая услышать желанный ответ. Конец. Это было последней, блять, каплей. Чонгук срывается. Во всех существующих смыслах срывается и мгновенно сокращает расстояние к самому глупому и такому невыносимому мальчишке, железной хваткой цепляясь за ворот его тонкой куртки. — За тобой полечу, — и это единственное, в чем Чонгук полностью уверен и может с удивительной решимостью произнести. Упадет парень — упадет и он. Мир без Юнги превратится в рутинный, обыденный, невыносимый. Чонгуку и так не дают права на желаемое будущее, навязывают свои ценности и приоритеты, фирму чертову передают, в клетку безвылазную сажают, обрекают на пожизненную мерзкую скуку. Если Чонгук потеряет Юнги — сразу задохнется. И этому дьявольски трудно дать хоть какое-то ничтожное объяснение. Не любовь, нет — что-то намного больше. Тело мальчика в одно мгновение оказывается на полу террасы, а сверху над ним нависает озлобленный, но такой невероятный Чонгук, от которого у Юнги дыхание тут же спирает. — Больше никогда, слышишь, никогда не смей повторять подобное, — тоном, не терпящих возражения, цедит старший, обхватывая пальцами острый подбородок улыбчивого паренька. Смешно ему, блять. Очень смешно. — Не повторю… — бархатным шепотом произносит, трясущимися ладошками накрывая темный кудрявый затылок. Чонгук звучал пугающе-искренне в своем убеждении, что полетит за ним вслед. И Юнги почему-то верит. Ему не нужны доказательства. Он верит Чонгуку. Всецело верит… — Отныне ты прекращаешь баловаться этой смертельной гадостью, — кивает на красные разводы под носом Юнги, заметно хмурясь от увиденных неестественных зрачков. — Ослушаешься — получишь по полной, — без намека на шутку излагает Чон, поймав на губах солнышка короткую улыбку. Целует. Как никогда жестоко целует, в миллионный раз доказывая ярким звездам, насколько мальчик этот для него особенный. Мой. Мой. Мой. Навеки, бесконечно и пожизненно ты только мой…
