My pain will destroy you

— Чимин! — зовет идущего вдалеке друга Юнги и, быстро подбегая к заткнувшему уши наушниками парню, резко заскакивает ему на спину. В последнее время к Юнги все чаще начинает приходить печальное осознание того, что они очень отдалились друг от друга, потушили пыл азартных споров и превратились в обычных, взрослых, плохо проявляющих эмоции веселья парней, что огорчает в разы сильнее. Уже нет тех вечных безумных, но приносящих уйму счастья поступков. Нет больше долгих вечеров под бутылку дешевого виски, откровенных разговоров и заливистого смеха до самой ночи. Юнги солжет, если скажет, что совсем не скучал. Нагло солжет. Ему очень не хватает любимого синеволосого друга, с которым знакомы всего-то два года, но по ощущениям — вечность. Чимин от услышанного радостного голоса мальчишки на мгновение столбенеет и, удивленно озираясь за спину, прячет наушники в карманы брюк. Не этого он ожидал в обычное студенческое утро. Не подаренную только ему сахарную улыбку. И чем он заслужил такое счастье? Худые ручки крепко обвивают смуглую шею, а неловко улыбающиеся губы наклоняются к уху, искренне прошептав такое нужное: — Прости меня, Чимин, прости… — зарывается носиком в синий затылок, откровенно игнорируя идущих на учебу студентов. — Я так мало уделяю тебе времени: постоянно занят, учусь, универ не особо посещаю… мне очень стыдно за свое неблагодарное поведение, — грустно произносит застывшему Чимину слова, которые он уже почти не надеялся услышать. А что дальше? Чимин вновь скажет «ничего страшного, я в порядке» и будет продолжать со стороны наблюдать за счастливым другом и человеком, подарившим ему это счастье? Чувствует ли Чимин ревность? Наверное… уже не так сильно? Если Юнги настолько хорошо рядом с Чонгуком, то разве он не должен обрадоваться за лучшего друга? Должен. Как бы ни было больно, Чимин обязан принять своего маленького мальчика таким, какой он есть: Влюбленным в Чонгука… Парень быстро промаргивается, не разрешает плохим мыслям затуманить истощенное сознание и дать волю таким привычным за последнее время слезам. Чимин не может обижаться на Юнги, как бы тот не делал ему больно. Чимин всегда-всегда будет прощать. — Я скучал, — спустя небольшую паузу говорит старший, безмолвно давая Мину понять, что все в порядке, что он давно не обижен. Точнее, никогда. Юнги быстро вскакивает на ноги, обходит застывшего друга и, неожиданно для последнего, радостно бросается на его шею, крепко-крепко обнимая. Кажется, у Чимина лопнуло сердце от нахлынувшего мимолетного счастья; губы сами по себе растягиваются в такой редкой, но не менее счастливой улыбке. Пусть этот момент продлится вечность. Чимину так не хватает сладкого аромата любимой ванили… так не хватает Юнги. — Ты как? — лениво шепчет в теплую грудь старшего, мягко касаясь синих волос на затылке. — Со мной все отлично, — под солнечной улыбкой спрятав правдивое «мне плохо», не разрешая мальчику грустить из-за своего подавленного состояния. — А ты как, в безопасности? Хосок, наверное, давно предупредил? — на ходу спрашивает самую волнующую вещь, не сразу увидев глубокое замешательство в небесных глазах младшего. — О чем предупредил? И почему я должен быть не в безопасности? — недоумевает тот и с каким-то нарастающим волнением смотрит на резко сомкнутые веки Чимина, что, кажется, только сейчас осознал сказанное. «Почему Хосок так рискует братом? Почему все еще умалчивает правду? Разве ему есть, что скрывать?» «Глупости». Чимин не собирается тянуть и рисковать самым любимым человеком на Земле. Юнги должен знать всю правду: пускай всегда будет настороже до поимки преступника. Чимин не даст своего мальчика в обиду. Никому, никогда и ни за что. Жизнь на кон поставит, но не даст… — В общем, — неловко чешет затылок, пытаясь быстро подобрать нужные слова и не испугать еще больше и так напряженного паренька. — Твой брат ведет одно дело, где главным подозреваемым является Чонгук, и… — задумчиво кусает губы, — все жертвы, Юнги, достойная копия тебя, — с тяжелым выдохом произносит Пак, ожидаемо встречаясь с искренним удивлением и абсолютным незнанием происходящей ситуации. Хосок реально ни разу не заикался об этих убийствах? Реально настолько уверен, что братика не тронут? Откуда? Создав профиль, он не может сказать наверняка, как именно поступит субъект и действительно ли не причинит вред Юнги. Так, может, в уверенности Хосока другие источники? Человек не может быть столь убежден в своей правоте. Не может так безрассудно подвергать риску родных. Если только он не… — Какие еще жертвы? — возвращает в реальность хриплый голос Юнги, неуверенно доносящийся со стороны. — Ты о чем, Чимин? Синеволосый слабо приподнимает уголки губ в печальной улыбке и нежно сгребает мальчика в охапку, невесомо поцеловав светлую макушку. — Все в порядке, Юнги, все хорошо, — пальцами поглаживает блестящие под солнцем волосы, безмолвно обещая растерянному другу защитить от всех и каждого любой поставленной на кон ценой. Чимин не сможет принять мир без своего любимого человека, не сможет просыпаться с мыслью, что его просто-напросто убили и что он не явился вовремя, не защитил, не спас. Лучше уж совсем не просыпаться, чем с такой жестокой истиной. Мальчику никто не навредит, никто не сделает больно… Чимин до такого безумия влюблен, что не задумываясь подставил бы себя под густой град пуль с нулевой вероятностью на выход живым. Если Хосок хоть как-то причастен к происходящим убийствам, сваливает вину на Чона, поскольку принять факт их общения не в силах, — Чимин не пощадит собственных кулаков, разобьет к чертям его лживое лицо. Хосок поступает очень глупо и опрометчиво, если до последнего не осведомлял Юнги в убийствах и в его явной связи с жертвами. Чимин хочет верить в лучшее, но черви сомнения не дают спокойно выдохнуть и отбросить ужасающие предположения насчет старшего брата мальчишки. Лучше бы он ошибался. Очень, очень, очень сильно ошибался. Юнги не выдержит потерю родного человека, не выдержит потерю брата. Да еще и в таком паршивом облике… Чимин наивно хочет верить в лучшее. — Мне грозит сильная опасность? — плотно прижимается щекой к плечу друга, непроизвольно вслушиваясь в его тяжелое дыхание. — Нет, если будешь внимательным, — заботливо молвит Пак, обнимая худенькое тело, как самое ценное в своей жизни. — Не создавай никаких конфликтов, не доверяй плохо знакомым людям, будь паинькой, не провоцируй, — шутливо ерошит светлые кудри, мгновенно переводя тему на более приятную. Юнги недовольно ворчит, поправляет волосы в обратное положение и несильно толкает улыбающегося Чима в плечо, поймав в ответ краткое подмигивание. Они нагло солгут, если скажут, что не скучали по таким моментам. Очень скучали.

* * *

После первой пары Юнги лениво плетется в университетский туалет, моет невыспавшееся лицо холодной водой, вытирает рукавом свитшота и садится на пол, попутно прикуривая вытащенную из кармана сигарету. Невольно в мыслях всплывают слова Чимина о происходящих убийствах и о том, что Хосок за все время ни разу ничего не упомянул, делая вид, будто бы ситуация уляжется сама собой. Но ведь не уляжется. Судя по следующим рассказам Пака, Юнги реально является причиной всех этих кровавых масштабных убийств. Как такое вообще возможно? Кого он неосознанно довел до столь критического состояния? Может, Хосок где-то ошибся и преступник просто предпочитает блондинов? Какая-то детская травма, связанная с отцом, братом, разбитой любовью и все в этом духе? Юнги не может утверждать или же ставить под сомнения плоды работы Хосока, поскольку он сам в психологии далеко не профи, поэтому говорить, что его персона не является мотивирующей причиной для убийств — глупо. Пора бы уже принять ту правду, которую гласит происходящий уличный ужас: Юнги причина серийного истребления молодых светловолосых парней, виновных лишь в том, что родились отдаленно похожими на Мина. А ведь расы-то разные… Неужели у преступника настолько развернуто воображение, что он в любом блондине способен представить Юнги? Жуть. Как обычный, здравомыслящий человек может опуститься до убийств ни в чем неповинных людей? Какой внутренний всплеск должен в нем произойти? Юнги страшно представить… Но хуже всего то, что этого человека парень, возможно, видит каждый день. Здоровается, общается, улыбается, а на самом деле он поехавший маньяк, убивающий столько амбициозных и нужных миру персон. Какая вероятность того, что преступник таким образом воплощает свои больные фантазии, в которых видит смерть не кого иного, как Мин Юнги? С ума сойти. А ведь такое вполне… Громкий хлопок двери заставляет мальчика мгновенно вынырнуть из ужасающих мыслей и рассеянно посмотреть на вошедшего хладнокровного студента. Губы в секунду озаряет самая довольная улыбка. — Что мое солнышко здесь делает? — притворно-ласковым тоном произносит Чонгук, одним тихим щелчком закрывая входную дверь в туалет. — Судя по улыбке, ты очень рад меня видеть, — бросает короткий смешок и в один шаг оказывается возле сидящего паренька, нежно хватая пальцами его бледные щечки. — Представить не можешь, насколько, — обвивает руками татуированную шею, выдохнув жаркий никотиновый воздух на приоткрытые губы Чонгука. Пусть первый поддастся вперед. Юнги жаждет увидеть его голодную инициативу. — Выглядишь прекрасно, — завороженно бегает взглядом по кукольному лицу милого мальчика, все чаще опускаясь глазами к блестящим от слюны устам. Брюнету все еще невдомек, как этот «невинный» котенок так быстро пробуждает в нем столько грязных желаний. Чонгук до помутнения хочет исполнить каждое. — Я всегда так выгляжу, — игриво молвит Юнги, наклоняясь телом чутка вперед. Сердце в мгновение отказывается слушать, а они еще даже не поцеловались… — И всегда меня своим внешним видом умело возбуждаешь, — аккуратно подхватывает тонкую ладошку и нахально опускает ее на свой пах, с открытым наслаждением прикрывая веки. — Скажи мне, мой сладенький мальчик, какого хуя ты целое утро жался к своему синеволосому дружку? — вдруг серьезно рычит Чон, не открывая тяжело сомкнутых глаз. Его рука на запястье Юнги заметно напрягается, что не вызывает у последнего ничего, кроме нагловатой ухмылки. — Что-то не так? — лукавит младший, большим пальцем ласково надавив на твердеющий член. — Почему ты злишься? — губами водит вдоль напряженной скулы брюнета, попутно оставляя на ней жаркие поцелуи. Не то чтобы Чонгуку становится плохо от такого Юнги… Его просто выворачивает наизнанку от этих развязных действий, что бьют в мозг запретной дозой вожделения. Не ошибся в выборе. Мальчик у него самый невероятный. — Не смей больше так делать… — приглушенно выдавливает из себя старший, разрешая тоненьким пальчикам доводить себя до белого каления. Юнги с трудом скрывает самодовольную улыбку. — Так сильно ревнуешь? — невинно хлопает глазками, пока правая рука беззастенчиво проскальзывает в темные брюки Чона, ненасытно оттягивая резинку белья. Чонгук издает тяжелый, переполненный желанием вздох и резко распахивает веки, пугающе-мутными глазами всматриваясь в прекрасное лицо напротив. Он должен был что-то да ответить, но вместо этого грубо впивается губами в приоткрытый юнгиев ротик, с надсадным хрипом выдохнув раскаленный воздух. Ревность — слишком неточное объяснение тех чувств, которые испытал Чонгук сегодня утром. Возможно, причина в том, что ему известно о любви синеволосого парня к Мину, поэтому и смотреть на их любое тесное взаимодействие брюнету дико не нравится. Так и хотелось к чертям собачьим свернуть дружку младшего шею, чтобы не смел больше обнимать мальчика дольше одной секунды. Чонгук никому не разрешает. Ни одному живущему на Земле человеку. Наверное, такое поведение реально списать на сломленные чувства садиста, который ни любить нормально не умеет, ни ревновать в допустимую меру. Чонгук просто-напросто в бесчисленный раз слетает с шатких катушек здравомыслия из-за своего очаровательного мальчика. Снова и снова. Всегда. Губы постепенно начинают жечь от жадного напора больного поцелуя, что с каждой новой секундой оставляет все больше кровавых укусов на тонкой кожице. Юнги ехидно ухмыляется, толкает Чонгука к входной двери, вынуждая того подняться с корточек на ноги, пока сам падает на колени и небрежно стягивает с запыхавшегося парня брюки. — Ты что вытворяешь, маленький… — игнорирует мелкую дрожь на кончиках пальцев, рвано убрав повлажневшую челку с глаз. Его мгновенно начинает лихорадить от одного только вида светловолосого котенка на коленях, который специально облизывается максимально пошло и припадает губами к покрасневшей головке. — Извиняюсь, — жарко выдыхает на чувствительную плоть, с безграничным удовольствием наблюдая за предельно возбужденным Чоном. — Сумасшедший… — с тихим стоном выпаливает старший и, пульсирующей головкой ощущая раскаленную влажную глотку Юнги, отчаянно откидывает голову назад. В туалет, кажется, кто-то долгое время стучится, но двум молодым парням до неприличия похуй. Все нестабильное внимание направлено только друг на друга и на ауру нездорового сладострастия, подчинившего любой стыд и нежеланную никем мораль. — Я правильно прошу прощение? — сипло шепчет Юнги, языком смачно скользя по сочащейся уретре. Сверху доносится ласковый рык, будоражащий внутри прилив ярких и таких несносных телом ощущений. — Проси так всегда… — еле стоит на ватных ногах старший, вплетая трясущиеся пальцы в светлую макушку, грубо насадив жаркий ротик на всю длину возбужденного органа. Как же ему нравится чистая невинность в голубых глазах паренька снизу, что так грязно и беззастенчиво сосет, игнорируя скатывающуюся с уголка губ струйку вязкой слюны. Чонгук откровенно залипает, получая уйму удовольствия от одного только созерцания весьма неприличного процесса. Юнги сильнее сжимает губами твердую плоть, языком обводит каждый чувствительный уголок, целует головку, облизывает, глотает, напряженные пальцы в волосах чувствует, мимолетно ухмыляется и рукой совершенно не нежно стискивает основание члена, с садистическим наслаждением слушая громкое ругательство находящегося на грани Чонгука. — Руку убери… — сдавленным хрипом просит брюнет, ничего не соображающим взглядом встречаясь с бесящей ангельской ухмылочкой. «Сука!» — мысленно рычит и, собственноручно отдергивая тоненькие пальчики, с протяжным выдохом кончает в свою же судорожно сжатую ладонь. Мальчишка самодовольно скалится, плавно поднимается с колен и безрассудно разрешает Чонгуку размашисто слизать скопившуюся в уголке губ слюну. — С чего это ты решил сделать мне столь восхитительный подарок с самого утра? — все еще рассеянно произносит старший, чистой рукой поглаживая покрасневшие щечки. — Чего ты хотел этим добиться? Я сейчас реально готов исполнить любое твое желание. Юнги секунду медлит, опускает взгляд ниже черных глаза и аккуратно накрывает пробитые пирсингом губы, языком облизав полюбившееся металлическое кольцо. — Мне страшно… — не отстраняясь, жарко шепчет светловолосый. — Тебя обвиняют в ужасном деле… — шумно сглатывает. — Мне Чимин утром все рассказал, и я очень за тебя волнуюсь, — еще раз целует горькие от курения губы, сцепив пальцы на пояснице брюнета. Чонгук нежно, без двусмысленных намеков улыбается, в ответ обнимая невозможно милого котенка. — Они меня не посадят, обещаю, — утыкается носом в пахнущую ванилью макушку, на мгновение измотано прикрывая веки. Неимоверно приятно осознавать, что за него искренне волнуются, желают безопасности, свободы от ложных обвинений и, что безгранично радует, ему правда верят. Верят в невиновность… Чонгук вовек не сможет прекратить привязываться сердцем к маленькому мальчишке. Ни в одной жизни не сможет. — Вечером жду у себя, — тихо прерывает затянувшуюся тишину, получая от Юнги незамедлительный робкий кивок. Чонгук прекрасно помнит, какое событие носит завтрашний день; и пусть парнишка ни разу о нем не обмолвился, Гуку все равно хочется посвятить весь следующий день только ему.

* * *

Со всех сторон доносится громкая сирена, двор одного из домов погибших освещают красно-синие огни полицейской мигалки, забор огражден желтой лентой, а возле небольшого входа скопилось около десятка любопытных граждан, которым не особо-то вежливо преграждают путь служители закона. В центре гостиной с проломанной грудью и удивительно жестоко изуродованными участками кожи лежит ушедший в мир иной выкрашенный в яркий блонд молодой мальчишка, безжизненными глазами глядя куда-то в необъятную холодную пустоту. На стене рядом аккуратным почерком выведено число из двух цифр, совершенно не вводящее детективов в заблуждение. Число убитых парней. «79», — кровью юного мальчика красуется на кремовых обоях, заставляющее хмурых мужчин отчаянно расстроиться. — В этот раз преступник убил троих… — ненавязчиво отчитывается Джин, исподлобья рассматривая безэмоциональное лицо начальника. — У жертв от рождения имеются русые волосы, следственно, у нашего субъекта было достаточно времени, чтобы беспрепятственно перекрасить всех в блонд, удовлетворяя образ фантазии, — чеканит помощник, не вызывая своим мрачным рассказом ни единой эмоции у серьезного босса. — А с глазами что? — невзначай спрашивает Хосок, долгим взглядом изучая крайне избитое тело мальчишки. — Голубые линзы. Преступник полностью воссоздал свой любимый типаж. — Почерк сильно изменился, — устало трет уголки глаз, игнорируя подкатившую к горлу ярость. — В Чикаго что, закончились молодые светловолосые, голубоглазые парни? — с иронией выдыхает. — Ну… твой бра… — Не смей, — грубо затыкает помощника, переводя на него испепеляющий взгляд. — Даже не думай приписывать Юнги к числу вероятных жертв. Он в безопасности, — убедительно излагает, мгновенно давая Киму понять, что эту тему лучше вообще не трогать. Джин понимающе кивает и изнеможенно опускает темную макушку вниз. Два дня без сна периодически дают о себе знать. Их организм почти на треть состоит из горького растворимого кофе. — Преступник внес в убийства не присущую ему агрессию, жестокость. На телах живого места нет от ножевых и пушечных ранений… Он будто бы специально растягивал смерть. Наслаждался процессом, истошным криком, болью. Пули входили в самые чувствительные зоны, задевали мышцы, нервы, сосуды… — на этих словах голос Джина дрогнул, а на лице появилось мимолетное отвращение. Описывать в таких ярких подробностях мучения юных жертв перед несправедливой гибелью — чудовищно. Ким еле держит содержимое желудка внутри. — Почему субъект сменил почерк? Сделал его более жестоким? — чешет пальцами затылок, сильно жмурясь от вспышек фотоаппарата медицинского эксперта. — Сделал дико похожим на… — Почерк садиста? — уверенно завершает речь начальника, получая в ответ нерадостный кивок. — Кто-то очень хочет подставить главного подозреваемого, — стискивает зубы. — Если бы нашим преступником был Чонгук, он бы изначально убивал в таком стиле, — кивает на изуродованное тело, непроизвольно прикрывая ноющие от света глаза. — Но зачем? Мы ведь не настолько глупы, чтобы засудить младшего Чона лишь по одному убийству, совершенному в характере садиста, — непонимающе изгибает бровь, делая небольшой шаг к Хосоку. Мужчина молчит с минуту, обрабатывает достижимые следствию факты и неожиданно кривит губы в треснуто-отчаянной улыбке. — Для меня изначально не Чонгук был вероятным убийцей, — краем глаза ловит загоревшегося любопытством помощника, моментально навострившего уши, — а лучший друг моего братца, — с тоскливым выдохом оповещает застывшего Джина Хосок, услышав вполне ожидаемый ответ: — Но ведь он нам ужасно помогает: дело недавнее раскрыл, в этом указывает верные пути… разве парень хоть немного подходит под общее описание? Хосок саркастично хмыкает. — Нет, совершенно, — долгую минуту смотрит на кровавое число напротив, крепко поджав сухие губы. — Поэтому я в полном замешательстве. Парнишка милый, искренний, хороший, добрый, с тяжелым жизненным путем, но точно не убийца. Он так сильно расстраивается, смотря на убитых мальчиков, которые ужасающая копия его лучшего друга. Парень сумасшедше волнуется за Юнги… — сглатывает, — он в него отчаянно влюблен. На лице Джина не мелькает ни доли предполагаемого удивления, лишь открытое, чистое сочувствие. — …а психи любить не умеют, — давит грустную улыбку, сталкиваясь взглядом с поникшим видом босса. — Но откуда ты о нем столько знаешь? Особенно о… любви? — задает правильные вопросы и, оглядываясь за спину, видит подъехавшую под дом прессу. Еще их тут не хватало. Хосок не сразу решается ответить, но спустя томительную паузу он прокашливается и тихо молвит: — Я же не просто так показал ему материалы дел… — бросает колкий взгляд на спокойного Джина, пока до ушей доносится недовольные возгласы репортеров, желающих попасть внутрь опечатанного жилища. — Это была проверка, которую мальчишка прошел просто блестяще. — В смысле? — Если бы убийства были его рук дело, то он бы непременно себя выдал реакцией на снимки с места преступления, или усиленным интересом к делу. — Но ничего из этого не было? — Хосок мрачно кивает. — Нет. Он абсолютно чист в своих побуждениях и желаниях. Это я могу гарантировать точно. Джин робко поправляет идеально уложенные волосы и, принимая протянутый судмедэкспертом фотоаппарат, быстрым взглядом окидывает сделанные им снимки. Смотрит долго, молчит, задумчиво поджимает пухлые губы и совершенно неуверенно произносит только что пришедшее в голову предположение: — А что, если Юнги не причина убийств, а инициатор? — специально говорит тихо, чтобы не заставлять хмурого босса нервничать. — Может, в этом и таится суть нашей проблемы? Поэтому мы никак не можем выйти на след преступника? Потому что не рассмотрели факта, что Юнги, вероятно, не является центральной жертвой, а нужным нам агрессором… — У него нет мотивов, — дает мгновенный холодный ответ, не воспринимая слова помощника всерьез. Его мальчик на такое не способен, никогда не был. — Хосок, не отвергай мои слова только из-за того, что, в результате их осуществления, Юнги дадут пожизненный срок, — с горечью произносит неприятные слуху слова, плавно увеличивая изображение на экране фотоаппарата. — Что, если Юнги убивает совершенные копии себя, поскольку у него, как ты рассказывал, ужасно сложилось детство, да и следующая жизнь в целом? — видит гримасу печали на спокойном лице начальника, который нерешительно переводит немигающий взгляд на изуродованное худенькое тело. — То есть, ты хочешь сказать, что мой брат возможный убийца лишь потому, что за всю жизнь чертовски настрадался? Джин, ты в своем уме? — морщится, небрежно потерев слипающиеся глаза. — Видеть, как перед тобой сгорают собственные родители, — сумасшедший толчок, способствующий возникновению психических отклонений… — Мой брат здоров! — зло перебивает осуждающую речь помощника, пока тот резко отвлекается на телефонный звонок. Юнги не может быть их субъектом. Юнги не способен на жестокость. Пусть братик пережил многое после смерти родителей, но он не мог сломаться, не так просто. Хосок бы заметил каждое изменение, отголоски заболевшей души, да все что угодно, но он обязательно увидел бы превращение Юнги в сумасшедшего! Его мальчик безумно сильный, добрый, чуткий, не убийца. Хосок скорее бы поверил в свою причастность к кровавым преступлениям, чем маленького милого братишки. Юнги не тот. Джин несет какой-то полнейший несуразный бред. Юнги — причина убийств, но никак не инициатор. Он, по теоретическим подсчетам, — последняя жертва субъекта, самый лакомый кусочек, воплощение двулетних фантазий, неповторимый оригинал маниакального образа, который никем, пока что, не будет тронут. Убийства не прекратятся, пока количество мертвых не удовлетворит «Я» убийцы. «79» хоть и выглядит устрашающе, но преступнику, вероятно, будет всегда мало. Пускай некие детали психологического портрета ярко сходятся с характером Юнги, Хосок в жизни не поверит в виновность своего мальчика-гения, безрассудно полюбившего таинственный космос… …и одного отвратительного садиста, занявшего в молодом сердце места намного больше, чем целая необъятная Вселенная. Хосок за такое лично готов убить гребаного Чон Чонгука, который свое никогда не отпускает. После предельно короткого разговора по телефону, Джин робко пихает прибор в карман брюк и своей побледневшей кожей откровенно пугает без того уставшее начальство. Расширенные, крайне удивленные глаза Кима сразу ничего адекватного не сулят, а вот дрогнувший, неконтролируемо сорвавшийся голос моментально вводит Хосока в ступор, вынуждающий с замиранием сердца слушает никем не ожидаемую бессмысленную речь: — Кажется, у нас появился свидетель, утверждающий, будто бы видел Чона на известном прессе месте раннего убийства, — говорит голосом, не отображающим ни доли уверенности или веры в сказанное. Хосок впервые за вечер подает признаки работы мимических мышц, отражающих искренний, не скрытый для обозрения шок. — Кто? — сипло выдавливает единственное слово, чувствуя прилив нарастающей тревоги и неверия. Юнги же в любом случае сейчас находится с Чонгуком… …синоним имени которого — жизненная опасность. Джин шумно сглатывает, прежде чем произнести фатальное: — Он назвался, цитирую: «Хорошим другом обвиняемой стороны, жаждущим спасти современную среду от внутренних демонов Чон Чонгука».