My pain will destroy you

Утро начинается с того, что два сонных парня просыпаются в три часа дня и без единых признаков жизни лежат на большой кровати, уставившись взглядами в светлый потолок. Стоило Юнги вчера переступить порог квартиры, как Чонгук в ту же секунду вдавил податливое тело в стену и почти всю ночь не выпускал из кровати, грубо втрахивая во влажные от пота простыни. Не то чтобы Юнги был против… Просто сейчас ему жутко хочется задушить этого вечно голодного ловеласа и перевернуться на живот, уменьшив ноющую боль в покрасневшей пояснице. — Да чтоб ты сдох, придурок ненасытный, — спустя время первым шипит мальчишка, все-таки поворачивая голову в сторону ухмыляющегося Чонгука, не сводящего блестящих глаз с обнаженного тела. Ему определенно точно нравится видеть собственноручно созданные пятна на каждом миллиметре бархатной кожи, что завораживающе красиво переливается под лучами утреннего (обеденного) неяркого солнца. — Ты прекрасен, — хриплым ото сна голосом молвит Чонгук и, пальцами скользя вдоль бледной спины, ладонью нещадно бьет мягкую ягодицу. Юнги в мгновение сладко вскрикивает, изрядно толкает вспотевшую татуированную грудь приближающегося брюнета и недовольно принимает от него глубокий поцелуй. — Как же бесишь, — сквозь участившееся дыхание шепчет Юнги, пытаясь проигнорировать властную хватку на и так болящей заднице. Чонгук искренне усмехается, губами водит вниз по тонкой шее, кожу гладкую облизывает, жарко целует, не понимает источник сладострастных желаний, но и не сопротивляется им. Мальчик обязан сегодня ярко улыбаться. Чонгук незамедлительно обеспечит для них лучшее времяпрепровождение. Холодный пирсинг приятно холодит участок возле хрящика, а никотиновые губы с шумом выдыхают раскаленный воздух в ушную раковину, сокращая к ней расстояние к жалким миллиметрам. — С Днем рождения, мой ненаглядный сахарный мальчишка… — низким баритоном произносит, ощущая, как неподвижная маленькая фигура мелко дрогнула, переводя синие глазки за спину. Наверное, Юнги до последнего не ожидал услышать таких слов от Чон Чонгука, но сказанное все равно крупной судорогой пронзает застывшее в ожидании сердце, пытающееся понять, что, черт возьми, с ним сейчас происходит. — Откуда… — в шоке приоткрывает мягкие уста, моментально зацепившие несобранное внимание брюнета. — Узнал, — правой рукой тянется к прикроватной тумбочке, подавив мысленное «когда взламывал твою информационную базу». Юнги расфокусировано моргает, откровенно не понимая, как должен реагировать, пока рассеянный взгляд трепетно опускается к бархатной синей коробочке в руках Чонгука, эмоции которого сразу же пропадают, вводя именинника в легкое волнение. — Это что, подарок? — смущенно переспрашивает очевидную вещь, робко поднимая красивую крышку коробочки, и видит… …ничего? Там, блин, реально ничего? Серьезно? Юнги не успевает обработать поступившую информацию, как тихо прыснувший Чонгук коротко кивает мальчику на его же пальцы, довольствуясь еще сильнее вспыхнувшим изумлением. — Я как-то забыл, что ты чертов фокусник… — без доли злобы говорит младший, со всех сторон разглядывая действительно странный подарок. — Черное кольцо? — вскидывает аккуратную бровь, получая от Чонгука двусмысленную улыбку. — Нажми на него два раза, — Юнги медлит, плохо соображает полученную просьбу, но после секундного замешательства все-таки нажимает на корпус явно не дешевого кольца, внезапно замечая появившуюся красную полоску. А за ней кожу фаланги будоражит… чье-то сердцебиение?! Не особо-то ровное, неспокойное, быстрое, бьющееся в такт с тонкой алой полосой. Юнги бы хотелось сейчас задать кучу бессмысленных вопросов, но все его стремления тут же рушит хриплое: — Он принадлежит мне, — отвечает на безмолвное «чей это пульс?» и неспешно поднимает правую ладонь, демонстрируя точно такое же черное колечко. — И мне только что удалось сделать вполне логичное заключение, что у нас двоих чертова тахикардия… — растягивает губы в широкой улыбке, наслаждаясь все еще не пришедшим в себя мальчишкой, ошарашенно пялящимся на чонгуков перстень. — Как он… — непроизвольно глотает нужные слова, не в силах остановить холодные мурашки от быстрых ударов чужого сердца. — Они работают через приложение. Юнги громко выдыхает застрявший в легких воздух и стоило только сообразить услышанное, как чистого рода непонимание мелькает на кукольном личике. — Да, я ночью установил на твой телефон приложение и подключился к своему… «…чтобы сейчас иметь возможность видеть твое крайне завораживающее удивление», — не озвучивает. Мальчишка взволнованно прикрывает веки и стремительно бросается Чонгуку на шею, крепко-крепко обнимая маленькими ручонками. Почему-то лучшего подарка он себе даже представить не может. Ему метафорически подарили сердце… — Огромное спасибо, Чонгук, — «ты заставляешь влюбляться еще сильнее», — лукаво молвит внутренний голос, который Юнги всеми силами в себе затыкает. Как же приятно осознавать, что самому незаинтересованному в людях человеку хочется слушать биение его обезумевшего от близости сердца; да еще и подарить свое кому-то… Юнги никогда не будет более счастлив, чем сегодня. И Чонгук это наглядно ощущает ненавязчивой вибрацией черного, неброского в дизайне кольца. Его мальчик поистине счастлив. — Я специально внес кое-какую сумму, чтобы компания сделала наши кольца с мощной солнечной батареей… — притягивает к себе ближе улыбающегося котенка, зарываясь носом в блондинистую макушку, — поэтому держи ручку как можно чаще на солнышке, хорошо? — ласково-низким тоном хрипит, принуждая Юнги и краснеть, и невольно возбуждаться. Бесит своим умением завести на ровном месте. Ужасно, дико, невыносимо бесит! — А ты свою еще чаще, — решительно отвечает, неожиданно дернувшись в жарких объятиях. — Я же книгу принес! — восклицает и быстро выпутывается из любимых рук, короткими шагами подходя к лежащему на полу рюкзаку. Чонгук улыбчиво прослеживает за мальчиком взглядом, почти случайно опускаясь к стройным и столь же восхитительным ногам. Юнги никогда не понимал выражения: «не ходить в присутствии Чонгука без штанов», но, если честно, последнему это только на руку. Младший нарочно низко нагибается, краем глаза видя подавившегося воздухом брюнета, и достает потрепанную годами книгу, с невинным личиком протянув ее обескураженному парню. Тоненькие пальцы надежно спрятали за спиной грешную вещь, способную в самый последний раз сделать им дьявольски приятно. Юнги ведь пообещал Чонгуку бросить… Книга с грохотом приземляется на пол, маленький мальчишка оказывается удобно сидящим на крепких бедрах старшего, а кукольные губы накрыты чужими, нежно целующими самый желанный на свете ротик. — Чонгук… — сипло зовет Юнги, перехватывая левое запястье брюнета, и переворачивает покрытую рисунками руку внутренней частью вверх, суетливо бегая глазами по большой неяркой комнате. Чонгук вопросительно кивает, чувствуя тонкие фаланги на своем предплечье, невесомо поглаживающие выпирающие сквозь смуглую кожу численные вены. — Давай проведем этот день… безумно? — несмело тянет уголок губ в хитрой ухмылке, медленно разжимая левую ладошку. Чонгук не сразу понимает, к чему ведет соблазнительный мальчишка, но шприц и прозрачная ампула в его нежной ручонке уже лишают давно потерянного здравого рассудка. — Мне нельзя, — шумно сглатывает, с тяжестью пытаясь понять, чего же ему хочется больше: грешного ангелочка или явно неслабую дурь; но, кажется, выбор здесь предельно очевиден. — Я не буду колоть в себя эту дрянь, — мгновенно хмурится, получив от Юнги быстрый поцелуй в губы. — И тебе не дам… — добавляет менее уверенно. — А если я попрошу, — лукаво скалится, пальчиками скользя вдоль тяжело вздымающейся груди. Знает же, маленький дьяволенок, куда правильно давить… И… блять. Чонгук ему никогда не откажет. Игла секундной болью пробивает смуглую кожицу, плавным потоком впрыскивая в вены прозрачно-ядовитую жидкость. Чонгук бессознательно выпускает тихий стон, отбрасывая черную кудрявую макушку назад. Юнги жадно ловит ртом долгий чонгуков выдох и нетерпеливо повторяет ту же процедуру со своей рукой, блаженно закатывая синие глазки. — Это в последний раз, Чонгук… — носом упирается в острую скулу, тихо хихикнув, когда магистрант больно сжал упругую ягодицу и мягко укусил мочку. — Обещаю… — ласково мурлычет на ухо, получая взамен громкий шлепок. — Больше и не посмеешь, — серьезно молвит, чувствуя постепенно накрывающую тело истому, что давным-давно была забытой. Приятно. Очень приятно. Принимать дозу с рук сахарного мальчика — восхитительно. К черту все эти годы выдержки. Чонгуку вопить хочется от неожиданно накатившего блаженства, от пошлой улыбки перед глазами, от ладошек тоненьких на торсе, от губ сладких на своих, от стона хриплого в щеку и от еле слышного, но просто неимоверно проницательного: «Какой максимум у твоего спорткара?» И Чонгук сразу понимает, что вечер этот действительно будет самый безумным за всю его молодую необычайную жизнь. «360», — надсадно излагает, и губы мальчика растягиваются в невинно-обворожительной ухмылочке, способной поставить на колени любого. «Замечательно», — эхом стучит внутри черепной коробки и отвратительно смешивается с нежеланным телефонным звонком, разорвавшим всю ту пьянящую мозг атмосферу. Экран валяющегося на тумбочке телефона ярко вспыхивает вместе с последним человеком на Земле, которого Чонгуку хочется слушать. Но, как бы, выбор тоже невелик. Или возьмет трубку, или в дом тут же ворвутся несколько нездорово огромных охранников и с силой вынудят поехать с ними через весь город в ебучий особняк. У Чонгука другие планы на вечер. Совсем, совсем другие… Поцелуй неприятно прерывается, и Чон совершенно неохотно подносит разрывающийся от вибрации телефон к уху, недовольно бросив: — Чего тебе? В динамике слышится тихий наигранный смех, в очередной раз выводящий неспокойного парня из себя. — И когда ты уже научишься выражать почтение старшим? — с тяжелым вздохом спрашивает глава семьи, слыша в ответ безразличный смешок. — Когда они его заслужат. — Не беси меня, — голос отца серьезничает, что вызывает в Чонгуке лишь абсолютную незаинтересованность и безграничную скуку. — В общем, я не учить тебя звоню, а сообщить, что через час у нас встреча с очень важными партнерами, поэтому тебе, как будущему главе компании, необходимо произвести на них самое лучшее впечатление, — спокойно озвучивает свои требования, покачиваясь на удобном кожаном стуле. — И надень костюм, а не чертовы джинсы, в которых ты явился на встречу с верхушками американского правительства… — Я не пойду, — моментально отвечает парень, через километры расстояния чуя резко сменившееся выражение на лице отца; причем далеко не в хорошую сторону. — Ты же шутишь, — с холодными нотками молвит мужчина. — Не шучу. У меня сегодня важные дела и какие-то ебаные встречи с зажравшимися ублюдками не входили в мои планы, — недовольно рычит, пока сладенькие губки оставляют на коже успокаивающие поцелуи. — Ты совсем страх потерял? Какое имеешь право так высказываться про уважаемых людей, малец? У тебя выбора нет! Ты немедленно собираешься и едешь в офис! — Пошел к черту! Никуда я не поеду, — стоит на своем Чонгук, аккуратно пододвигая расслабившегося мальчика ближе, заколдованно всматриваясь в затуманенные дурманом глаза. Успокаивается. Моментально успокаивается, видя любимую миленькую улыбку. — Я могу сбрасывать, или у тебя еще что-то есть? — Ты с тем парнем? — странным, избавленным от эмоций тоном спрашивает, очень надеясь услышать от сына отрицательный ответ. — Тебе какая разница? — бросает грубое Чонгук, заваливаясь на кровать под напором пошло облизывающегося Юнги. Как здесь вообще можно говорить спокойно, если этот сахарный котенок открыто дает понять, чего в данный момент хочет. Кого хочет. — Ты слишком меняешься, Чонгук, — еще что-то говорит суровый и недовольный ситуацией отец, но все здесь плевать хотели на бессмысленную речь всеми уважаемого и почтительного человека. Парням дурь в голову бьет, а не страх глобальных последствий. — Чонгук, завязывай с ним общаться… — сквозь пелену слышится строгий крик, пока пробитые пирсингом губы полностью заняты чужими. — Ты не сможешь адекватно управлять громадных размеров фирмой, если обзаведешься столь сильной слабостью в виде родного брата главного федерала округа… — Чонгук несдержанно подминает под себя постепенно возбуждающегося Юнги и оголтело целует безумно полюбившиеся уста, пока рукой ласково проводит между широко разведенных ягодиц. — …Чонгук, ты меня вообще слушаешь?! — мерзко шипит не сдающий обороты мужчина, открыто сморщившись от чьих-то прерывистых вздохов. Это переходит все допустимые грани. Ярость густо затапливает темные радужки совершенно недовольного нахальным поведением сына немолодого главы, еле держащегося, чтобы не швырнуть телефон в ближайшую твердую поверхность. — Отец… — сбито рычит вспотевший Чонгук, — иди-ка ты на хуй со своей гребаной компанией, — с полустоном заканчивает, мгновенно сбрасывая изначально нежеланный вызов. Юнги облегченно вздыхает и неаккуратно обхватывает тонкими ладошками лицо старшего, шепотом произнося в самые охуенные на свете губы: — Покатаешь меня на Ониксе? — сверкает красивыми лисьими глазами, не давая Чонгуку никаких путей отхода. — Только на Ониксе? — ожидаемо включает свою извращенную натуру, заставляющую Юнги искренне рассмеяться. — Не только… — большим пальцем оттягивает пробитую колечком губу, встречаясь взглядом с довольной и жутко двусмысленной улыбкой владельца. Юнги понимает сразу одно: день этот станет самым незабываемым за всю историю молодого существования. Потому что проведет он его с дорогим сердцу Чон Чонгуком, чей пульс гулко ощущается на правом безымянном пальце.

* * *

Отвлекает от приятной беседы с работниками отдела нервирующая вибрация телефона, вынудившая детектива резко выдохнуть. — Слушаю, — снимает трубку и отходит в менее шумное место, только сейчас увидев имя звонящего. — Привет, — тихо начинает Чимин, своим спокойным голосом бессознательно заставляя детектива мягко улыбнуться. — Извини, что отвлекаю, но… ты не видел Юнги? Я до него целый день дозвониться не могу, а поздравить-то необходимо, — робко чешет синий затылок и, стоя на холодном весеннем ветре, перебирается с ноги на ногу. — Я вот даже недавно заходил к вам домой, но никого не обнаружил… — Да, не обнаружил: Юнги сегодня не возвращался, — с неспокойными нотками молвит Хосок, услышав то, как синеволосый мальчишка мгновенно задержал дыхание. — Ты знаешь, с кем он сейчас? — Догадаться не трудно, — издает сухой смешок, уголком глаза наблюдая за недавно пришедшим молодым свидетелем. — С Чонгуком? — беззлобно спрашивает, задумчиво изогнув брови. — Вероятнее всего. Мне он тоже не отвечает. — А… Юнги с ним точно в безопасности? Как-никак, он у вас главный подозреваемый, — волнительно кусает губы, быстро вспоминая любимые места друга, в которых ему бы захотелось провести свой нелюбимый День рождения. И, как бы это ни было странно, весь список состоит из богом забытых построек, еле держащихся на земле целыми. Но все-таки лишь одну Юнги предпочитает сильнее всех: старый парк аттракционов. Чимин обязательно сегодня туда наведается. На вопрос парня Хосок отвечать не спешит, поскольку сам с трудом понимает, какого дьявола здесь происходит. Он еще не разговаривал с пришедшим парнем-свидетелем, но почему-то уже догадывается, что разговор добром не закончится. — Ну… — быстро подбирает в голове правильные выражения, — скажем так: пока что мы не исключаем Чонгука из списка потенциальных убийц, как это хотели сделать раньше. Произошли странные изменения, и нам срочно пора с ними разобраться. Но, думаю, Юнги он не обидит. Чимин облегченно выдыхает, полностью веря в успокаивающие слова детектива. Если тот сказал, что с братом все будет в порядке, значит сомневаться этому нельзя. Мужчина отлично знает свою работу, а Чимин просто хочет верить в лучшее. — Я скучаю… — не без робости шепчет мальчишка, вызывая на хмуром лице очередную довольную ухмылку. Хосок этого ждал. — Я тоже, — лукаво отвечает. — Хочешь, заеду к тебе завтра? — Хочу, — ладошками накрывает залившиеся краской щеки, не в состоянии подавить красивую улыбку. — Я приеду, — на прощание низко говорит Хосок, отдаленно услышав радостный смешок. Вызов сбрасывается, лицо детектива молниеносно приобретает вечный холодный окрас, а ровный взгляд крепко впился в спокойно сидящего парня, что никаких признаков смятения или неуверенности ни разу не подавал. Выглядит так, будто действительно убежден во всех своих изначально сказанных словах. Осталось провести еще один более глубокий допрос, и если свидетель не сломается, это значит лишь одно: они составили совершенно неверный профиль и самый страшный убийца в истории Чикаго сейчас находится рядом с маленьким, до чертиков наивным братом, против воли обреченным стать последней значащей жертвой. Если Чонгук причинит Юнги хоть долю маловажного вреда, Хосок лично выпустит наружу все содержимое его отравленных многолетней зависимостью вен.

* * *

Вечерний Чикаго влечет к себе бескрайней красотой и захватывающим дух величием. Матовый корпус черного Оникса с приятным шумом рассекает воздух трассы, оставляя позади яркие огни численных фонарей, заменяющих на земле звезды. Длинные пальцы трепетно держат небольших размеров колечко, разрешая любопытным глазам внимательно рассмотреть сдержанный дизайн со всех сторон. Мозг все продолжает находиться под влиянием тяжелого наркотика, а губы судорожно держат на себе слабую улыбку, придавая красивому лицу нотки сумасшествия. — Это розовое золото? — отвлекает Чона от вождения тихим вопросом, пальчиком указывая на внутреннюю часть кольца. Чонгук с трудом владеет собой, нехотя слушает громкий пульс в висках и уверенно кивает, стараясь не отводить мутный взгляд от загородной дороги. Голову периодично пронзают секундные боли, а мышцы скручивает пока несильная судорога, красной лампочкой уведомляя хозяина, насколько же зря он принял желанную дозу. Какая вероятность, что тело не захочет еще? И еще? И так до… очередного приступа? Чонгук не знает, но отчаянно хочет верить, что сумеет справиться со всем. Другого выхода у него просто-напросто… нет. Мальчишка рваным движением надевает кольцо на палец, тут же ощущая нездоровое сердцебиение старшего, крепко сжимающего кожаный руль. Чонгук не выглядит безгранично довольным, приняв предложенный Мином наркотик, а больше лихорадочно-нервозным с ненормально трясущимися руками. Такое поведение сквозь туман неестественной эйфории сумело достучаться до здравомыслия Юнги, вовремя сообразившего, что Чонгук сейчас безусловно не в порядке. — Чонгук…? — хмуро начинает светловолосый, неспокойно следя за напряженной челюстью ведущего автомобиль. — Ты себя хорошо чувствуешь? — нерешительно опускает ладонь на твердое бедро, аккуратно перемещая ее то вниз, то вверх. Ответ приходит незамедлительно вместе с грубой дрожащей хваткой на тонком запястье: — Абсолютно, — тянет уголки губ в широкой ухмылке, нерассудительно забывая спрятать яркий блеск в космических глазах. Нет, не в порядке. Юнги это четче всего видит. — Ты точно не хочешь мне ничего рассказать? — расширенными зрачками смотрит на покрасневшую от стальной хватки ладонь, мягко накрывая тыльную часть трясущейся руки. Чонгук смотрит на него непонятно. В нем вроде целый коктейль бушующих эмоций, а вроде… ничего. Пустота. Неприятная, грубо отталкивающая пустота. Юнги ее боится. — Я не должен был ничего принимать… — хаотично вдыхает режущий легкие воздух, почти не следя за ровно выстланной дорогой. — Мне… нельзя, — с хрипом в голосе шепчет старший, чувствуя теплый поцелуй на твердо напряженной скуле. Веки сами собой плавно смыкаются, а кожа на пальце принимает каждый импульс испуганно бьющегося сердечка. Он должен держать себя в руках: это ведь просто глупая жидкость… Чонгук сильнее ее. Намного сильнее. — Может, мне сесть за руль? — нерешительно предлагает мальчишка единственный адекватный вариант дальнейшего развития событий, получая в ответ вялый кивок Чонгука, который, к слову, с водительского сиденья определенно слазить не собирается. — Ты не хочешь… — Нет, — сверкает покрытыми туманной пеленой глазами и, заговорщицки скользя языком по губе, бесстыдно толкает его за правую щеку. — Садись на меня, — приглашающе хлопает рукой по крепкой ляжке, вызвав у Юнги широкую улыбку, обнажающую розовые десна. Мальчика упрашивать не надо. Он и так подсознательно этого желал весь проехавший путь: оседлать чертовы бедра Чон Чонгука, нездорово глядящего в самые глубины истерзанной души. Юнги его маниакально хочет; до последнего безжизненного вздоха… Шершавые ладони собственнически прижимают худенькую спину располагающегося на коленях второкурсника, пока острый подбородок невесомо касается левого плеча, давая возможность обонянию наслаждаться неземными нотками навеки любимой ванили. — Покажи мне, сладенький, насколько ты любишь скорость… — не менее странно скалится, хватаясь за маленькое тело, как за единую ниточку спасения, способную не дать сорваться в пучину гнилой души, прямо к озверевшим от многолетней выдержки демонам, получившим утром удар искусственного удовольствия. Чонгук еле сдерживает всю освободившуюся ниоткуда агрессию внутри, безжалостно предлагая уничтожить личный ментальный уровень, но никак не обворожительное солнышко, получившее от садиста маниакальные чувства. И это, как известно, не лечится. Юнги у него внутривенно. Белые пальцы уверенно обхватывают специфической формы руль, правая ступня резко давит на газ, из-за чего Оникс с громким визгом срывается с места, постепенно набирая скорость на просторной гладкой трассе. Чонгук сильнее обнимает мальчишку за живот, носом зарывается в шею, тяжело дышит, колотящееся от различного рода чувств сердце успокоить не может, бесится, ненавидит свою паршивую сущность, ненавидит ожидаемую реакцию на наркотик, ненавидит себя и свою слабость, освобождающую в жизнь липкую агрессию. Чонгук никогда не ощущал такую двойственность в желаниях. Вроде бы хочется причинить мальчишке боль, но ведь превосходно понимает, что больно будет здесь только ему. У садистов абсолютно сломанные чувства: они не умеют ни любить, ни сострадать, ни раскаиваться, но, черт, если найдут правильного человека, которому демоны души в ноги падут, считай, жить без него они больше не смогут. И Чонгук не может. Не может отпустить его. К себе ближе прижимает, скулы бледные целует, ароматом успокаивающим дышит, руками хаотично за худенькую грудь цепляется, сердечко внимательно слушает, убеждается: не иллюзия, живой. Его мальчик живой; и сердце загнанно трепещет, почти так же, как и у задыхающегося от чувств Чонгука. У Юнги она чистая, светлая, ласковая, а у Чонгука… маниакально-больная, неправильная, аморальная. Оникс на скорости 220 километров в час режет свежий загородный воздух, направляясь по уже знакомой парням дороге, освещенной багровым солнцем в кислотно-оранжевом закате. Юнги водит не совсем умело, но так уверенно, что Чонгуку глаз не оторвать от его серьезного лица, полностью сконцентрированного на дикой скорости. И магистрант правда не понимает, в какой же момент их странные отношения друг к другу сменились с ненависти на… …на что-то чудовищное. Врачи называют это болезнью. Покрасневший от трения нос Гука плавно скользит вдоль аккуратной челюсти, в очередной опасный раз отвлекая мальчишку от полутрезвого вождения. — Тебе лучше? — украдкой смотрит на прикрытые веки Чона, жарко дышащего ему в плечо, что ожидаемо покрывается мелкими мурашками. — Представить не сможешь, насколько, — ладонью ведет вниз юнгиева пупка, нахально сжимая и так напряженный пах, с удовольствием услышав сладенький всхлип. — Нам еще долго ехать? — мутным сознанием соображает, что Оникс-то давно остановился; и стоит он прямо у подножья громадного колеса обозрения, освещенного красными лучами яркого солнца. Выглядит по-настоящему захватывающе, а глупенький Юнги смотрит на Чонгука: совершенно влюбленно, долго, беспрерывно, зудящим молчанием вопя о своих трепетных чувствах к больному человеку. Нормально ли это? Нет? Слова давно утратили свой первоначальный смысл. Без особых препятствий Чонгук поднимает именинника на сильные руки и, неспешно выходя с ним на улицу, сажает между ног на покрышке Оникса, поджигая зажатый в губах кончик сигареты. Белая макушка удобно располагается на чужом плече, в то время как рука накрывает еле дрожащую ладонь на талии, ласково поглаживая зажившие участки загоревших костяшек. Никотиновый дым растворяется в прохладном вечернем воздухе, очищая пространство для созерцания багрового заката. — Красиво… — шепчет в чонгукову шею Юнги, губами дотягиваясь до предложенного фильтра, делая неспешную глубокую затяжку. — Ты же не смотришь на небо, — хриплым от дыма голосом молвит брюнет, притягивая Мина ближе к телу. — Ты смотришь только на меня, — тянет беззлобную улыбку, не вызывающую в мальчишке ни тени стыда. — Ты красивее заката, — ловит мелькнувшее в темных глазах ликование, после которого наступает мучительно долгая пауза, и только вибрация темного кольца разрешает предположить, что Чонгуку конкретно поплохело от накативших тяжелых раздумий. — Помнишь, ты говорил в Рио: почему этот отдых должен быть последним? — негромко излагает содержимое назойливых мыслей, погружая Юнги в грызущее любопытство. — И? — Хочешь после учебного года на все лето уехать в Бразилию? Думаю, я в полномочиях это устроить, — задумчиво сводит брови, зажимая сигарету в уголке губ. Тишину заброшенного парка прорезает резко счастливое «Да!», а не ожидавший такого Чонгук оказывается лежащим на капоте Оникса, придавленный к лобовому стеклу крепкими объятиями. — Тогда мы обязательно поедем… — треплет свободной рукой белые волосы, выбрасывая тлеющую сигарету в сторону. Юнги инстинктивно обхватывает коленями чонгуков торс, спрятав безгранично довольные глаза в татуированную шею. — Маленький… — ласково зовет. — Что? — касается вспыхнувшей жаром щекой скулы парня, ощущая секундную дрожь от такого полюбившегося хриплого обращения. — Трахнуть на закате? — соблазнительным голосом спрашивает в самое ушко, чувствуя резкое напряжение во всех конечностях застывшего Мина. Ну зачем вот так вот… делать?! Отлично же знает, придурок красивый, что Юнги от одного баритона растекается в лужицу. «Ненавижу!» — возмущенно мыслит, уже не в состоянии спрятать появившееся возбуждение. — Когда-то я тебя убью за эту охуенность, — наигранно злится Юнги, встречаясь взглядом с пиздецки самодовольной ухмылкой. — Бесишь! — выругивается и быстро затыкает рот Чонгуку рваным поцелуем, спасая свое состояние от не озвученных пошлых фразочек. Пусть лучше молчит, идиот: нервы Мина секунду передохнут. Старший небрежно вплетает трясущиеся пальцы в мягкие волосы, грубее врываясь языком в податливые губки. — Почему… тебе… нельзя наркотики? — с резкими вздохами задает интересующий вопрос, помогая Чонгуку стаскивать с себя узкие брюки. — У меня была сильная зависимость, о которой я совершенно не желаю вспоминать, — пальчики Юнги нетерпеливо срывают с широких плеч кожаную куртку, оголяя своему взору твердые мышцы рук и десятки угольных рисунков, безжалостно прячущих густые переплеты вздувшихся вен. Мальчик стонет от одного лишь вида полуобнаженного Чонгука, не говоря уже о том, что будет, если магистрант решит полностью раздеться. — Но ты принял вместе со мной… — Тебе тяжело отказать. — Даже если под риском твое здоровье? — упирается локтями с двух сторон от головы Гука, с полной серьезностью заглядывая в хмурое лицо. — Даже если под риском вся моя жизнь… — не дает Юнги возможности спрятать растерянный вид, как в мгновение ока тот оказывается снизу, больно вжатым в матовое покрытие капота. Растрепанные черные кудри горячо разбросались по вспотевшему лбу, превращая обычно безэмоциональное лицо в самое пленительное на всем белом свете. Юнги громко давится скопившейся во рту слюной. — Я из-за тебя когда-то почти сорвался, — задирает бордовое худи мальчика к шее. — Иглу с героином возле вены держал, — пальцами давит на хрупкие бока, вырывая из приоткрытых уст сиплые вскрики, — готов был впрыснуть лошадиную дозу… задохнуться в отвратительном экстазе, умереть от желаемого передоза… — Юнги с замиранием сердца слушает не особо-то приятную ушам речь, ощущая на коже спасающие непонятно от чего маниакальные поцелуи. — Чонгук… — волнительно приподнимает брови, впиваясь ногтями в чертов дорогущий капот. — Меня Джун еле остановил, маленький, я был готов ему руки к ебеням сломать… — приспускает повлажневшее от предэякулята белье Мина, неровно выхватывая презерватив из заднего кармана джинсов. — У тебя необъятный контроль над моим сознанием, сладенький, и это заметили практически все… — не в состоянии ровно раскатать резинку на возбужденном члене, громко выругиваясь от своей беспомощности перед лежащим на любимом Ониксе мальчишкой. Без наркотиков Чонгук продержится. Без Мин Юнги — как собака сдохнет: умственно, физически, ментально… Младший ожидаемо громко вскрикивает и, закрывая рот ладонью, туго принимает от Чонгука первый размашистый толчок. — Что у тебя ко… мне, — надрывно спрашивает в перерыве между движениями, откидывая покрывшееся испариной лицо назад, подставляя мраморную кожу алым огням солнца. Чонгук толкается еще сильнее, нещадно увеличивает размашистую амплитуду, низкое «тише…» просит, пока лично делает все, только бы сахарный мальчик орал громче. — У меня к тебе… — рвано выдыхает, — абсолютно… не так, — рукой хватает тонкую шею, нервозно прикусывая пробитую пирсингом губу, — но мне, сука, нравится: нравится тебя… неправильно, — темные глаза густо затапливает невиданное никем чувство, вызывающее у надрывно стонущего Мина жаркие слезы, безостановочно скатывающиеся к несмелой улыбке. — Еще раз повторю одну важную вещь: с Днем рождения, белобрысый котенок, будь безгранично счастлив, — замолкает, а после короткой паузы добавляет ласковое: — со мной. — Только с тобой… — вторит Юнги и, сцепляя лодыжки на крепкой пояснице, накрывает ладонями загорелые скулы, сорванным шепотом произнося в жаркие губы: — Я тебя тоже совершенно неправильно, Чонгук. Совершенно. Грубые толчки возобновляют свой ритм, в то время как кровавые огни завораживающего заката порочно освещают сгорающих в похоти парней, тела которых покрылись мелкой, блестящей алым испариной, что окончательно свела с ума две пары одурманенных наркотиком глаз. Эта… неправильность… делает из них поистине ужасающих безумцев. Самых сломанных в истории Чикаго.

* * *

Отрывает от сосредоточенного чтения старой книги назойливый стук в дверь, непрекращающийся уже минуты с три. На часах четыре утра, за окнами ночь непроглядная, а Чонгук так и не уснул, предпочитая отдыху воспоминания недавних событий, приятно связанных с милым сердцу именинником. Бессонница — одна из худших последствий употребления наркотика; Чонгук практически со всем ее спектром смирился. Внимательный взгляд в бесчисленный раз скользит ко второй половине кровати, где в последние жаркие ночи спал светловолосый парень, действующий на Чонгука точно так же, как и чертова инсомния. Но сегодня… сегодня Юнги решил вернуться домой и провести остаток дня с братом, что весьма не понравилось одному собственнику-магистранту. Чонгук зло бросает книгу на кровать, поднимается, слушает никак не прекращающийся стук в дверь, выводящий шаткие нервы брюнета из строя. Ему, блять, даже знать не хочется, кого могло занести сюда в четыре гребаных утра: все равно «деликатно» получит по морде. Единственное успокоительное в данный момент — это медленная вибрация перстня на правой руке, внушающая Чонгуку абсолютное спокойствие. «У тебя необъятный контроль над моим сознанием…», — вспоминает свои же недавно сказанные слова, тихо хмыкает под нос и грубо распахивает входную дверь, встречаясь глазами с дулом недорогого пистолета. В коридоре стоят три человека в спецназовской форме и два в обычном, идеально выглаженном костюме, демонстрирующие невозмутимому Чону свое блядское удостоверение. — Чон Чонгук, вы обвиняетесь в убийстве девяноста девяти граждан Чикаго; имеете право хранить молчание, поскольку все сказанное вами может и будет использовано против вас же в суде. Также вы в полномочиях нанять адвоката и сделать один телефонный звонок, — чеканит заученный наизусть текст, демонстративно доставая из кармана брюк серебристые наручники. Чонгук стоит неподвижно несколько пролетевших в момент секунд и безнадежно закатывает покрасневшие глаза, опираясь плечом об металлический косяк. — Предъявите ордер, —незаинтересованно бросает стандартную вещь, совершенно не удивляясь ожидаемому визиту непрошенных гостей. Эти твари просто так бы не отлипли. Им необходимо объявить хоть какого-то подозреваемого по делу с целью успокоить до чертиков напуганный народ. Один из детективов протягивает Чонгуку кусок бумаги, подтверждающий законность следующих действий. — Убери свои цепи от меня, — невежливо рычит, натягивая на ноги первые попавшиеся под руку кроссовки. — Я и без них никуда не убегу. — Не положено… — В задницу засунь себе эти правила! Разве положено приходить за человеком в четыре утра и против воли в отдел свой гнилой везти? — задает риторический вопрос, заставив юных детективов безответно открывать рты. — Вот и я так думаю, — холодно молвит и громко хлопает дверью квартиры. — Дом тоже обыскивать будете? — спрашивает очевидную вещь и, большими шагами направляясь к лифту, краем глаза замечает быстрый кивок парня в форме. «Ну заебись личное пространство у меня», — мысленно злится, нервно нажимая на вызывающую лифт кнопку. — Какие произошли изменения, раз уж вам выписали официальный ордер? И когда успело умереть еще двадцать человек? — через спину спрашивает детективов, крайне удивленных озвученными вопросами. Походу они на полном серьезе считают Чонгука убийцей. Куда уж лучше? — Вы сами все прекрасно знаете, разве что о существующем свидетеле вам вряд ли известно. — Свидетель? — непонимающе вскидывает бровь, встречаясь взглядами с уверенными лицами служителей закона. То есть, не послышалось… Они реально где-то откопали свидетеля? Чонгуку жуть как интересно увидеть невозмутимо-лживое лицо, внушившее взрослым детективам необходимую истину. Всю дорогу к отделу младший Чон не произнес ни единого кривого слова, полностью погружаясь в свои навязчивые, несвязанные с реальностью мысли. Очевидец — важнейшая часть расследуемого дела: против него труднее всего найти управу. Тем более обвинения в убийстве почти сотни человек не так-то просто с себя снять. Нужно что-то весомое. Деньги же все проблемы не решают. Здесь и влиятельный отец не сильно поможет. Главная загвоздка — свидетель. Чонгук в упор не понимает его несуществующей логики. По приезде в переполненный следователями участок, первое, что видит парень, — это жутко напряженное лицо Хосока, рядом с котором ему незаметно для окружающих подмигивает, кажется, громко названный ебаным законом «свидетель». Комнату в то же мгновение заливает надрывно искренний смех Чонгука, в чьих глазах ярким пламенем загорается неконтролируемая сознанием ярость. «Ебаная ж ты мразь, не усвоил, значит, любезно поданный мною урок? Полез на рожон, придурок, осознанно принял личные годы за решеткой», — с ухмылкой думает Гук, делая в сторону обмотанного бинтами человека три больших шага. Азартная искорка в глазах напротив потухает ровно в тот момент, когда чонгуковы губы растягиваются в надменном, пугающе-холодном оскале, а татуированные пальцы до белых пятен впиваются в стоящий неподалеку стол. — Ну здравствуй, любимый друг, — брезгливо морщится на последних фальшивых словах, — неужели кости срослись, раз уж сумел доползти в отдел уважаемых народом детективов? Похвально, До, чертовски похвально… «В следующий раз врачам придется по кусочкам тебя сшивать».