Kali

      Нью-Йорк. 2019 г. — Сейчас я чист уже двадцать четыре дня. Я устроился на работу в местную кофейню, пытаюсь расплатиться со старыми долгами и помириться с отцом. В общем… Моя жизнь постепенно становится лучше. — Это замечательно, Джошуа.       Небольшая комнатушка, полная людей, наполнилась хвалебными аплодисментами. Джагхед отвлёкся от своей монеты, которую крутил между пальцев, слушая истории присутствующих, и тоже похлопал, но без энтузиазма. Он не верил этому парню. Для человека, не пускающего по венам героин уже почти месяц, он выглядел слишком паршиво: огромные синяки под глазами, трясущиеся руки, серый цвет лица, нервный оскал вместо улыбки и беглый взгляд. Он ёрзал на стуле, посматривая на дверь, желая как можно скорее свалить отсюда и рвануть к своему дилеру. — Итак, — с учтивой улыбкой начал куратор, — Кто ещё хочет поделиться? — он обвёл взглядом своих подопечных, останавливаясь на Джонсе. — Джагхед, я рад Вас видеть. Как Ваши успехи?       Самые любопытные обернулись в его сторону, желая узнать разделившего их судьбу в лицо. Возможно, так они чувствовали единение и облегчение, зная, что они не одиноки в своей беде. Для этого и существовали собрания, вот только Джагхед неохотно сюда ходил. Сначала по предписанию нарколога, а потом потому что говорить о своей проблеме ему было больше не с кем. Если где и можно было признать свою слабость, то только здесь. Среди слабых. — Всё хорошо, — ответил Джонс. — Но ты здесь. Значит тебе есть, чем поделиться. Прошу, расскажи свою историю. — Я… Меня зовут Форсайт Пендлтон Джонс Третий. Или просто Джагхед, — он говорил это уже сотню раз, и многие из присутствующих уже хорошо его знали, но на собрании существовало одно убеждение — рассказывая свою историю, ты избавляешься от груза прошлого и стремишься к прощению самого себя. — Я не употребляю уже сто шестьдесят семь дней.       Тишину помещения нарушили ободряющие хлопки. Некоторые заулыбались с доброй завистью, а некоторые насторожились, недоверчиво рассматривая Джагхеда, словно пытаясь уловить на его лице следы грязной лжи. — Я первый лейтенант армии США в отставке. Я прослужил стране двенадцать лет и девять дней, после чего получил тяжелое ранение в Афганистане и был выведен с поле боя без права продолжения службы, — Джонс сделал паузу и посмотрел на свои вспотевшие ладони. Ему вдруг показалось, что он ощущает холод оружия на коже так же ясно, как ощутил его, впервые взяв автомат на присяге. — Мой отряд перебросили в Афганистан для защиты мирного населения. Мятежники подняли восстание, началась бомбежка. Я и трое моих парней погрузили людей в фургон, чтобы перевезти их через границу. Все дороги перекрыли, и мы поехали через деревню. Так было безопаснее, — Джагхед вновь прервался, вспоминая пыльную тропу, запах гари и крови, дым, очередь автоматных выстрелов. Он на мгновение прикрыл глаза и заставил себя проглотить тугой ком в горле. — На дороге неожиданно появился мальчик. Пацан, лет семи, весь оборванный, босой. Он громко плакал, кричал что-то на своём, а потом поднял руки, показывая, что безоружен. Мы сигналили ему, но он не уходил. Стоял перед машиной и постоянно по сторонам озирался, — Джонс взглянул на куратора, который внимательно его слушал, едва заметно кивая, в знак поддержки, и набрал побольше воздуха в лёгкие, чтобы найти в себе силы продолжить, — При объявленном военном положении мы имеем право стрелять на поражение. Я должен был отдать приказ, но… это ведь всего лишь ребенок. Десятки таких же детей мы ежедневно перевозили через границу, а здесь… Предчувствие подсказывало мне, что что-то не так, но я не обратил внимания. Я послал Стивена, моего друга, забрать пацана, а потом… Когда я заметил, что под его рубахой целый матрас тратила, было уже поздно.       Джонс закрыл глаза, и тот страшный день кровавой картинкой вернулся в его сознание. Он слышал свой собственный крик, видел себя со стороны, выпрыгивающего из машины. Видел смуглое лицо Стивена, который обернулся и улыбнулся ему своей бесстрашной кривоватой улыбкой. В последний раз. Взрыв, удар, боль, крики, пыль и кровь — всё это перемешалось в одну неразборчивую массу. Он не мог подняться, не мог пошевелиться, не мог дышать. Он не мог защитить неповинных людей, которых обстреливали подоспевшие мятежники. В ту секунду Джагхед был уверен, что умрёт, а вскоре понял, что лучше бы умер, нежели проснулся в госпитале и осознал, сколько людей погибло по его вине. — Никто не выжил, — продолжил Джагхед. — Меня отнесло ударной волной в какие-то кусты, и они меня не заметили. Подарок судьбы, — он горько усмехнулся. — Я слышал, что можно уйти с войны, но война никогда не уйдёт из твоей головы. Я не понимал, что это значит, пока не вернулся домой. Меня мучили кошмары, я не находил себе места, постоянно срывался на жену и дочь. Жена уговорила меня обратиться к психиатру, и я послушал её совет. Сеансы мне не помогали, а вот таблетки, которые он прописал… Я глотал их горстями и даже не заметил, как подсел. Мне становилось мало, я подделывал рецепты, а когда мне перестали продавать таблетки, я перешёл на порошок, который можно было легко достать на улицах. Кайфа не было, но было спокойствие и… Я мог говорить с ним. Под наркотой я мог увидеть Стивена. Мог говорить с ним часами, пока отходники не начнутся. Я просил прощения, а он слушал и… улыбался. Всегда. — Сейчас вы всё ещё видите своего покойного друга? — спросил куратор.       Джонс повернул голову в сторону выхода. В дверном проеме, уперев плечо в стену и скрестив руки на груди, стоял Стивен. На его губах сверкала хитрая ухмылка. Он словно безмолвно говорил: «Тебе не избавиться от меня, старина. Ни за что». Большие карие глаза горели жаждой жизни, вызовом, как и прежде, когда он ещё не был плодом больного воображения Джагхеда. Он был таким же, каким его помнил Джонс: молодым, дерзким, смелым весельчаком Свит Пи. Он мог прожить ещё долгую, яркую жизнь, о которой мечтал, но теперь всё, что ему осталось — это призраком наблюдать за своим старым другом, который когда-то послал его на верную смерть. — Нет, — соврал Джагхед. — Больше нет. — И как ты справился с этим? — спросил Джошуа, который скукожился на стуле, пытаясь не выдать себя. — Я обдолбался амфетамином и влетел в офисное здание на скорости. Жена подала на развод и получила судебный запрет. Теперь я не могу приближаться к своей дочери, пока не докажу, что чист. — Вы прошли долгий путь, Джагхед. Скажите, как изменилась Ваша жизнь за эти сто шестьдесят семь дней?       Джонс не мог сказать, что жизнь без наркотиков это сущий ад. Теперь его постоянно ломало, кошмары вернулись, чувство вины обострилось, осознание собственной никчемности и беспомощности сводило с ума. Нет, о таком не говорят юный наркоманам, ступившим на путь борьбы с зависимостью. Таким говорят что-то вроде: — Моя жизнь стала намного лучше. — Вы молодец, — похвалил куратор, и тесный зал снова наполнился гулом аплодисментов. — Кто-то ещё хочет высказаться?       Следующие несколько историй Джагхед пропустил мимо ушей. Он написал сообщение Тони, на которое она не ответила, досидел до конца собрания, а затем вышел на улицу, где поравнялся с Джошуа. — Не свезло тебе, мужик, — сказал он с натянутой улыбкой. На улице было тепло, не смотря на опускающийся на город вечер, но его знобило от ломки, и он обвил свои плечи руками, чтобы согреться. — Зачем таскаешься сюда, если не собираешься бросать? — спросил Джонс, бросив на парня пронзительный взгляд. — Папаша заставил? — Джошуа был скромно одет, но это лишь на первый взгляд. Джагхед заметил на его руке дорогие часы и коллекционный перстень, стоящий целое состояние. — Да хрен ли ты понимаешь? — Армейская чуйка. — Ага, — фыркнул Джошуа. — Только она тебе не пригодилась, и все эти смерти на твоей совести, — он зло улыбнулся, вымещая свою ярость, скопившуюся от нехватки дозы. — Бывай, служивый, — он сплюнул на асфальт, сунул руки в карманы и направился вниз по улице.       Его слова не зацепили Джагхеда. Он стойко проглотил их горечь, ещё какое-то время постоял у дверей здания, а затем неспешно пошёл по тротуару. Он уже знал, чем займётся в свободный вечер. Тем же, чем занимался последние четыре дня. Он планировал снова наведаться в клинику, на последний приёмный час, чтобы вновь безрезультатно просидеть в молчании у толстого стекла, где отбывала своё наказание убийца Элизабет Купер.       Что не входило в планы Джонса, так это звонок с незаписанного, но давно выученного наизусть номера. Он не хотел отвечать. Несколько секунд смотрел в экран, в надежде, что абонент сбросит вызов, но этого не произошло, и тогда Джагхед скрипя зубами нажал на зеленую кнопку. — Милый? — веселый женский голос с хрипотцой, которую многие мужчины находили сексуальной, пробудил внутри Джагхеда давно забытое детское разочарование. — Ты меня слышишь? — Привет, Глэдис. — Мама, — возмущенно цокнув, поправила женщина. — Неважно, — отмахнулся Джагхед. Было трудно назвать матерью ту, что свалила в неизвестном направлении вместе с второсортной рок-группой, бросив пятилетнего сына на попечительство вечно занятого отца. — Что хотела? — Даже не спросишь, как у меня дела? — обиделась Глэдис. Она говорила громко, чтобы перекричать тяжёлую музыку на заднем фоне. — Я, между прочим, соскучилась по сыну. — Слабо верится. Деньги нужны? — Я что, не могу просто так позвонить? Но вообще да, я бы хотела занять у тебя немного. Понимаешь, у Джефри сейчас тяжелый период, творческий кризис, — под «творческим кризисом» женщина подразумевала очередной запой. — Мы совсем на мели. Если бы ты смог одолжить мне долларов сто, я бы… Я обязательно всё верну, как выйдет его новый альбом. — Конечно, — устало вздохнул Джагхед, не веря ни единому её слову. — Переведу на счёт. — Спасибо, милый, ты меня очень выручил, — пролепетала Глэдис. — Как дела у Пейдж? — из раза в раз она продолжала делать вид, что её интересует жизнь внучки, которую она никогда не видела, и Джагхеда это бесило. — Она в порядке. — А как дела у твоего старика? — Наслаждается жизнью на офицерской пенсии. — Ну, а ты? Ты не вернулся на службу? — Пока нет.       Джонс так и не признался, что навсегда оставил службу в армии. И уж тем более мать не была в курсе его проблем с наркотиками, развода и судебного запрета на свидания с дочерью. — Оставь ты это, Джагги. Ты должен быть со своей семьей.       Джагхед не удержался от презрительного смешка и поспешил закончить неприятный разговор: — Мне пора. Есть некоторые дела. Деньги позже переведу. — Береги себя, ладно? — попросила женщина. — Джефри привет, — Джонс сбросил вызов, сунул телефон в карман и остановился, дожидаясь, когда мимо проедет свободное такси. ***       Джагхед неподвижно сидел на стуле, чуть развалившись для удобства, и смотрел на девушку за стеклом, которая лежала на холодном полу, широко раскинув руки. Сегодня, как и прошлые четыре дня, проведённые здесь, он гадал, о чём она думает. Может, она представляла, что лежит на обжигающем песке у моря. Может, вспоминала каждое своё убийство. А, может, она вовсе потерялась в дебрях своего искажённого сознания и уже не понимала, кто она и почему здесь.       Время шло, а Элизабет Купер продолжала молчать. Она лежала на полу, сидела в позе лотоса, стояла у стены или спала, спрятав лицо в коленях. В один из таких вечеров Джонс застал её за странным, но изящным танцем без музыки, в который она погрузилась, совершенно не обращая внимания на его присутствие. Чтобы девушка не делала, она хранила гробовое молчание и никогда, ещё ни разу, не открывала глаза. — Дерьмовый денёк, да? — спросил Джонс без всякой надежды на ответ. — И у меня, — он взглянул на часы и понял, что зря потратил сорок минут своего времени. Снова. — И зачем я только таскаюсь сюда, — разочарованно вздохнул он и поднялся со стула, желая покинуть это место и вернуться домой. Ещё три дня назад стоило понять, что любые его попытки разговорить подозреваемую тщетны, а его стремление сохранить работу и доказать свою компетентность капитану так же безумно, как онемевшая девушка за стеклом. — К чёрту, — Джонс развернулся, чтобы уйти, вскипая от злости, но тонкий, высокий голос, искаженный динамиком, вдруг нарушил тишину помещения и заставил его застыть на месте. — «Скуба».       Джагхед медленно обернулся, думая, не подкинуло ли ему воображение новую галлюцинацию. Он забыл, как дышать, увидев, что Элизабет стоит в центре своей камеры, спрятав руки за спину, и смотрит прямо на него своими большими, противоестественно голубыми глазами. От её прямого, изучающего взгляда, мурашки побежали вдоль позвоночника. Ошеломительно красивые глаза сквозили таким убийственным холодом, что невольно хотелось поёжиться и отвернуться, лишь бы не чувствовать себя жертвой под дулом невидимого пистолета. — Этот шрам, — Элизабет приспустила больничную рубашку, оголяя плечо, от которого бледной ниточкой тянулся заживший порез. — Оставила «скуба». Вы очень наблюдательны, Мистер Джонс, — она говорила вкрадчиво, голос звучал завораживающе, но на бледном лице застыла печать равнодушия.       Джагхед был настолько ошеломлен происходящим, что не мог выдавить ни слова. Он смотрел на Элизабет, но никак не мог различить характер её взгляда. Он был пустым, безжизненным, но твёрдым. Джонс уже видел подобный взгляд — на войне, у самых жестоких и смелых солдат. — Рубцы на лезвии могут раздробить кость или порвать артерию под нужным углом. Человек будет истекать кровью долго и мучительно, а вытащить её не сможет. Адская боль, — она говорила это так, будто вела светскую беседу, а не описывала пытки холодным оружием. — Но Вы ведь и сами это знаете, правда, командир?       У Джонса перехватило дыхание. На мгновение ему показалось, что он смотрит в смеющиеся глаза своего погибшего друга, который всегда, будь то поле боя или семейное барбекю, звал его по свойски — «командир». — Я Вас пугаю? — спросила Элизабет, наклонив голову, изучая его лицо. — Не бойтесь, — сказала она на до боли знакомом Джонсу языке. В кошмарных снах он то и дело слышал крики на неразборчивом пушту, и сейчас его самые потаённые страхи приобрели очертания в небесно-голубых глазах. — Откуда ты… Откуда ты знаешь? — Я многое о Вас знаю, Мистер Джонс, — ответила Купер. Она неторопливо двинулась вдоль стекла, не сводя с него взгляда ни на мгновение. Каждый её шаг казался невесомым, словно она вовсе не касалась ступнями пола. — На Ваших руках чужая кровь, и Вы всё ещё чувствуете её, не так ли? Ощущаете её запах, чувствуете липкость на ладонях, — она взглянула на свою руку, а затем снова на Джонса. Губы изогнулись в недоброй, пугающей ухмылке. — Их кровь впиталась Вам в кожу.       Джагхед почувствовал, как каждая мышца в его теле отозвалась напряжением. Страх, подобный страху перед боем, будоражил нервы. Он ждал нападения, как ждал выстрела в спину, взбираясь по лестнице горящего вражеского дома. Он не мог пошевелиться и не мог отвести от неё взгляд. Стекло между ними словно растворилось, и в этой комнате остались безжалостный охотник и его загнанная жертва. Элизабет охотилась искусно: играла, выжидала, путала мысли. Остался лишь смертоносный прыжок. — Знает ли Ваша дочь, сколько людей погибло от Вашего ножа?       Джонс невольно вздрогнул, и она это заметила. Она изучала его, двигаясь вдоль стекла от стены к стене, словно проникая в мысли и вырывая оттуда скрытые воспоминания. Сомнений не осталось — она знала всё, чувствовала страхи, желания, боль, как хищник чувствует запах свежей крови. Ему хотелось бежать, бежать как можно быстрее, но вместо этого Джагхед сделал несколько шагов к камере, будто заколдованная марионетка.       Элизабет остановилась и повернулась к нему лицом. Между ними остались лишь толщи стекла, но это не дарило чувство защищенности. Она была поразительно красива, как ангел с глазами дьявола, и Джонс не мог оторвать взгляда, пусть всё его нутро и кричало о смертельной опасности. — Ты не можешь залезть ко мне в голову, — убеждая самого себя, выпалил Джагхед. — Я уже в твоей голове, — ответила она с фальшиво невинной улыбкой. — До встречи, детектив Джонс.       Ровно через секунду из динамика послышался голос доктора Николсона: — Время посещений закончено. Прошу посетителей покинуть больницу.       Чужой голос будто отрезвил Джонса. Он отскочил от камеры и попятился к выходу, не желая больше ни секунды оставаться наедине с Элизабет, которая провожала его пугающе-удовлетворенным взглядом и зловещей ухмылкой. Он вылетел в коридор, натыкаясь на Майкла Николсона, что бежал к нему на всех порах, размахивая руками. — Детектив Джонс, постойте, — кричал он. — Она заговорила с Вами. — Это ты ей сказал про мою дочь? — взорвался Джагхед, тыча в мужчину пальцем. — Нет, что Вы, я… Я не знал… Я же говорил, что она… — Катитесь нахрен, — зло рыкнул Джонс, устремляясь к выходу.       Свежий воздух слегка привёл его в чувство, однако ощущение чужого взгляда в спину никуда не исчезло. Голубые глаза дьявола всё ещё следили за ним, сканируя каждую его слабость…