Ноктюрн

Гибкое змееподобное тело сжалось пружиной и с громовым ревом устремилось вверх. Хлестнул тяжелый хвост, способный поднимать бури и дробить камни. Дракон выл, захлебываясь яростью и ненавистью, мощные когти повсюду оставляли глубокие борозды. Он был стихией, воплощением шторма, и не существовало силы, достаточно могучей, чтобы сдержать его гнев. Тихий напев не перекрыл мощи драконьего голоса. Но он звучал, и каким бы громким не был рев — он слышал. Древняя, как сам мир мелодия без слов, полная нежности и обещания покоя, вечной и неизменной защиты, какая бывает только у детеныша, еще не прогрызшего плотную оболочку яйца и чувствующего только горячее тепло материнского дыхания. Дракон взревел громче, но голос его сам собой стихал, превращаясь в тихое ворчание, тяжелые веки опускались, и он снова сворачивался клубком на жестких камнях среди укачивающих его волн. — Баю-баюшки-баю… В полной темноте Янхе спускалась по длинной лестнице. Она вела ладонью по шершавой стене, хоть и без этого знала — заблудиться невозможно, но стена была твердой и очень настоящей, и пока Янхе касалась ее, мысли о всепоглощающей тьме не тревожили. Она шла и шла, и когда Янхе показалось, что прошла уже целая вечность, слуха коснулось эхо. Неясный звук поднимался навстречу из темноты, и, чем ниже Янхе спускалась, тем отчетливее он становился. Когда нога встретилась с последней ступенькой, она поняла, что слышит колыбельную. — Баю-баюшки-баю… Голос вывел Янхе по сплетению коридоров к слабому свечению и безмолвным стражам, застывшим у огромной решетки. Она светилась от переполняющей силы и негромко гудела. Янхе подошла к ней вплотную, всматриваясь в шелковую темноту, лишь немного поредевшую под неровным светом магических огней. В центре концентрической фигуры из девяти расчерченных символами кругов сидела старуха. На ее голове почти не осталось волос, а лицо, казалось, состояло из сплошных морщин. Она покачивалась из стороны в сторону и тихо напевала. Стоило ей умолкнуть, чтобы перевести дыхание, как по лицу и рукам бежали черные узоры, глаза вспыхивали потусторонним светом, а символы в кругах тревожно мерцали. И Янхе слышала, не ушами, но самым своим нутром, густой далекий рев — предвестье поднимающейся бури. Но старуха пела, и все стихало. — Выучи мою мелодию, девочка, выучи ее хорошенько, — говорила старуха, и слова ее были частью все той же песни. — Ее спела первая из нас, пою я, а после будешь петь ты. И так до конца времен. Старуха пела, и голос ее звенел от переполняющей нежности, как будто нянчила она любимого внука, а не пела грозному духу штормов и поветрий, что в давние времена принес их землям столько разрушений и принес бы еще, если бы не нашлась та, что спела ему колыбельную, усыпила чудесным голосом и заключила в живую клетку собственного тела. — Баю-баюшки-баю…