Махидевран 2.0. Воскрешение любви

      Я оказалась права: Сулейман вскоре простил Хюррем и не просто простил, а еще и восхищался тем, что ради него она готова проститься с жизнью. Но это меня уже интересовало мало, ведь основной моей целью было воспитать своих детей, а не следить за этой рыжей змеей. Безусловно, я внимательно слушала все сплетни, которые мне приносила Гюльшах, но больше думала о детях.       Однажды Мустафа вернулся в покои расстроенный.       — Что случилось, Мустафа? — спросила я.       — А правда, что Мехмед станет падишахом? — ответил вопросом на вопрос Мустафа.       — Кто тебе сказал такую глупость? — возмутилась я. — Разумеется, нет. Никто не знает, кто станет падишахом, но ты должен стараться, усердно учиться, заслужить доверие султана Сулеймана, чтобы увеличить свои шансы. Как-никак, ты старший сын нашего повелителя.       — Мехмед сказал, что его мать всегда говорит, что ему суждено стать падишахом, — ответил Мустафа.       Я замялась, не зная, что говорить. В моей душе боролись желание пойти прямо сейчас к Хюррем и разбить ей лицо за такие слова, желание послать ее русским матом прямо при Мустафе и желание оставаться культурной женщиной, несмотря ни на что.       — Мустафа, — мягко сказала я, хотя душа моя кипела. — В этом дворце много кто много чего говорит. Ты образованный человек, старший сын султана Сулеймана. И ты должен соответствовать своим поведением этому почетному званию. Не верь слухам, верь только своим глазам и ушам. Дели надвое, натрое, начетверо все то, что слышишь. И знай одно: твоя мама — образованная женщина, но далеко не все такие. Есть люди и умнее, и глупее. А те, кто глупее, частенько такое говорят, что лучше бы в этот момент молчали.       «Иногда лучше жевать, чем говорить», — вспомнила я один рекламный слоган, усмехнулась и продолжила. — Ты же читал о змеях, о змеином клубке? Так вот, Мустафа, знай: дружный женский коллектив — это то же самое. А ты, как мужчина, должен отделять правду от лжи и не верить тому, чему верить не стоило бы.       — Хорошо, мама, — улыбнулся Мустафа, и я обняла своего сына.       Лена увела Мустафу, а я решила выполнить вторую часть своего плана и поговорить с этой рыжей ведьмой, Шурой. В последнее время эта женщина позволяла себе слишком много необдуманных слов и действий, поэтому оставаться в стороне я не могла.       Я знала, что в качестве награды за преданность, восхищения тем, что Саша готова расстаться с жизнью ради любви к падишаху, и, по-видимому, извинения за ночь в темнице и арест в своих покоях, султан Сулейман распорядился выделить Александре с ее детьми и служанками другие покои, несколько хуже моих, но все равно довольно просторные. В них не было балкона, но площадь была гораздо больше и все члены семьи и служанки вполне могли разместиться там и не испытывать нехватку площади.       «Выбила Сашка себе новые покои», — подумала я и, не успела окончить мысль, как совершенно неожиданно для себя увидела свою соперницу.       «Вспомни о навозе, он и всплывет», — пронеслось в моей голове, и я, подойдя к Хюррем, сказала. — Слушай меня, хохлушка недоделанная. Следи за своим языком, мымра болотная. Своему сыну ты можешь говорить всякую х…инею. — Я не решилась продолжать мысль и говорить то, о чем подумала, заменив слово на «ахинея». — Тебе не жалко своего ребенка, который ляпнет при повелителе, что он станет падишахом и тут же будет задушен — твое дело, мне глубоко плевать. Но при моем Мустафе этого б…реда, — на моем языке вертелся другой термин, связанный с распутством и развратом, — не должно быть слышно. Первая донесу на тебя повелителю и выкручивайся, как хочешь, если сможешь. Поняла меня, овца?       Больше всего я боялась, что Хюррем в ответ скажет мне что-нибудь, вроде: «Ловите попаданку», но такого, разумеется, не могло произойти — попаданка в этой реальности была только одна. Мне очень хотелось ударить Хюррем, но я понимала, что не смогу этого сделать, так как даже в детстве во время драк за школой мне было стыдно бить в лицо и я отбивалась, только толкая своих обидчиков в грудь, да и быть виновницей драки мне тоже не хотелось.       Я пошла дальше, не обращая внимания на то, что мне в ответ пытается прокричать Хюррем. Это были какие-то угрозы, проклятия, но они меня уже не интересовали. Конечно, я понимала, что проходиться по детям — это как минимум нехорошо, но прекрасно понимала, что для матери слышать это будет куда обиднее, нежели даже приглашение пойти в пешее эротическое путешествие.       Так называемая ответочка не заставила себя долго ждать. Уже на следующий день я увидела, что перед входом в мои покои лежит дохлая крыса.       — Надя, немедленно убери эту мерзость и отнеси ее в покои Хюррем-султан, — велела я. — Можешь прямо на подушку.       Служанка немедленно принялась исполнять мое приказание, а я вспомнила подобный случай во время педпрактики: тот самый класс, который хотел поразвлекаться над неумудренным педагогическим опытом учителем–практикантом, перед началом урока положил на мой стул тетрадный лист бумаги с отходами человеческой или собачьей, я не вникала в детали, жизнедеятельности и затаился, ожидая моей реакции.       — Неужели кого-то настолько приперло, что он не смог добежать до туалета? — спросила я. — Таблеток от поноса у меня с собой нет, пластыря тоже. Так что ничего, кроме скотча, предложить не могу.       По классу прокатился смешок.       — Я сейчас выйду, через пять минут вернусь и к этому моменту все должно быть убрано, — сказала я. — Староста проследит, чтобы все было сделано.       Когда я вернулась, отходы жизнедеятельности были равномерно размазаны по стулу и, кипя от возмущения, я пошла к своему куратору практики.       — Госпожа, все сделано, — ответила мне вскоре вернувшаяся Надя.       — Вымой пол на этом месте и можешь идти, — сказала я и подумала. — «Да… А здесь-то ни куратора нет, ни завуча даже не позовешь…»       За всеми событиями, которые происходили в последнее время, я совершенно упустила из виду беременность Марии-Гюльнихаль. Пока я ругалась с Сашей, получала ответочки и думала о том, чтобы забеременнеть снова — я очень хотела укрепить свое положение в гареме, Мария снова начала носить под сердцем ребенка.       — Гюльнихаль, поздравляю тебя, — сказала я. — Пусть ребеночек родится здоровым!       Я от всей души радовалась за Марию и надеялась на то, что она познает радость материнства снова. Несмотря на то, что мне было бы странно радоваться появлению новых конкурентов моего Мустафы в борьбе за престол, я считала, что традиции должны быть соблюдены. У султана должно быть много наследников, ведь мало ли, что может случиться? Войны, эпидемии, да все что угодно! А еще мне было чисто по-человечески радостно за девушку, которую в сериале недооценили.       Но какое-то странное чувство не покидало и меня. Постоянно хотелось есть, многое раздражало, а на Сашу я вообще не могла смотреть. Сперва я не понимала, в чем дело, и только после нескольких приступов неожиданной тошноты решила, что стоит пригласить акушерку.       На этот раз я решила сделать все без лишних глаз, придя к акушерке сама.       — Хатун, — сказала я. — Проверь, не пора ли обрадовать падишаха и валиде-султан известием о рождении еще одного шехзаде?       Сегодня никто не стоял во время осмотра над душой, Гюльшах по моему указанию стояла поодаль и мне было гораздо спокойнее, нежели в прошлый раз.       — Госпожа, поздравляю, вы беременны, — сказала акушерка.       От радости мне хотелось прыгать.       — Гюльшах! — я обняла служанку. — У меня будет еще один ребенок!       «Женщина — это рожательная машина, так надо исполнить свое предназначение», — радостно подумала я, вспомнив слова, знакомые еще со студенчества.       Мою радость даже не могло омрачить вскоре пришедшее известие о том, что и Хюррем беременна и, как можно было догадаться без особого труда, в положенный срок родит Баязета.       «Я снова рожу ребенка! — радовалась я. — И в этот раз мне точно повезет, роды обязательно будут легкими, ну не бывает же такого, что я буду так мучиться второй раз подряд».