Махидевран 2.0. Воскрешение любви

      В один из дней я, наконец-то узнала, почему Сулейман если не простил, то, как минимум, перестал держать обиду на Сашу. И в этом мне помогла Нигяр.       Довольно справедливо я считала Нигяр не слишком преданной кому-либо женщиной, она предпочитала находить в каждой ситуации только свою выгоду, поэтому я всегда пользовалась той информацией, которую узнавала от нее, но каких-либо секретов никогда ей не доверяла. И если я была уверена в том, что Гюльшах никому не расскажет о том, как я провернула аферу с Эфсун, ее мнимой смертью и акушеркой, то если бы об этом узнала Нигяр, то я бы не удивилась, если бы впоследствии об этом узнал и весь гарем.       — Госпожа, — говорила Нигяр. Как-то разговор о Саше пришелся к слову и мне даже особенно не пришлось просить рассказать Нигяр об Александре. — Хюррем-султан направила повелителю очередное послание. Снова писала, что предпочитает смерть такой жизни без любви. Повелитель вызвал Хюррем-султан к себе и сказал ей, что раз она так настаивает и не просто бросается словами на ветер, то может прямо сейчас выпить этот яд. Повелитель вручил Хюррем-султан бутылочку, она ее выпила, сказала, что всю жизнь любила и любит только повелителя, после чего практически мгновенно уснула. В бутылочке было сильнейшее снотворное. На следующее утро Хюррем-султан проснулась в покоях повелителя и, возможно, именно тем утром они окончательно примирились.       «И, как результат примирения, появился Джихангир, — подумала я. — По срокам вполне подходит».       Но особенно думать о Саше у меня не было времени: на дворец напала эпидемия какой-то заразы. Я не слишком хорошо разбиралась, в чем дело, но это была то ли дифтерия, то ли еще что-то подобное.       Одним махом заболели младшие дети: Фариде, Сарыгюль, Демир, Огюз и Джайлан. Конечно, сразу же была приглашена лекарша, которая занялась лечением моих детей, но как можно вылечить дифтерию в шестнадцатом веке? Никак. Только сидеть и ждать, что все окончится хорошо. Больше всего я боялась, что и мы с Мустафой можем заразиться, и если насчет себя я не была до конца уверена, что в безопасности — прививка АДСМ могла не перейти со мной в новое тело, то Мустафа уже совершенно точно был не привит.       Я усиленно вспоминала, что могло произойти, раз заболели дети и, в один не очень прекрасный день, все поняла.       Так как статус свободной женщины мне позволял заниматься благотворительностью, я не придумала ничего умнее, нежели создать вакф.       Конечно, я не планировала заниматься продвижением религии хотя бы потому, что мусульманство мне было глубоко безразлично. Несмотря на то, что многие мне советовали строить школы и мечети, я решила сделать больший упор на развитие медицины. Благодаря моему вакфу строились хоть какие-то учреждения здравоохранения и люди могли получать необходимую медицинскую помощь.       Почему я не развивала образование? Ответ на этот вопрос был прост: образование в то время было тесно связано с религией, а тратить деньги на то, чтобы людей обучали азам мусульманской веры, я не хотела. Как я считала, хочешь обучаться мусульманству — делай это за свои деньги, а не за благотворительные. Развивать христианство мне было «не положено» по статусу, да и вряд ли бы эта идея нашла свой отклик у повелителя.       Конечно, при этом подобии медицинских учреждений обучали и медработников, но основной целью моего вакфа было развитие медицины, в том числе, возможность сделать ее доступной для всех слоев населения.       Иногда я ездила в вакф, чтобы увидеть, как там творятся дела, правильно ли управляют моими деньгами, не воруют ли, не присваивают ли деньги? Конечно, опыта в подобном управлении у меня не было, но каких-то явных нарушений я не видела, а плоды моей деятельности были налицо.       Возможно, я привезла дифтерию из больницы, возможно, инфекция как-то сама дошла до дворца, но факт оставался фактом: пятеро младших детей заболели.       Как вариант, я подумала о том, что моих детей заразила Саша. Но как это ей бы удалось, я не знала. Принести зараженные продукты — а как бы она ими накормила моих детей? Да и вообще, как бы ей удалось выйти за пределы дворца? Да, я думала, что она могла кого-то об этом попросить, но прямых доказательств вины Саши не было, впрочем, как и косвенных.       Дети болели слишком тяжело, что дополнительно убеждало меня в том, что их кто-то заразил. Но в городе тоже было не все гладко и я узнала новость о том, что Эфсун тоже заболела дифтерией, вследствие чего у нее произошел выкидыш.       «Вот как я не хотела того внука, так он и не родился», — с огорчением подумала я, после чего написала письмо несостоявшейся невестке, чтобы она держалась, намекая на то, что как только Мустафа уедет в санджак, он обязательно заберет туда и свою любимицу.       Эфсун выздоровела, Фариде и Джайлан тоже вскоре поправились, а Сарыгюль, Демир и Огюз не смогли выздороветь.       Боль от потери детей была сильной, я часами сидела в своих покоях, смотрела в одну точку и не понимала: почему же мои трое детей не смогли победить болезнь.       «Их точно заразили! — подумала я. — Это все Шурка, чтоб она сдохла, постаралась!»       Я вспоминала то, как учила детей, играла с ними и со вздохом прошептала:       «Восемь, семь и шесть годиков было…»       Сулейман тоже горевал из-за смерти своих детей, но больше всего меня убивала мысль, что в смерти моих детей может быть виновна Саша: почему-то шехзаде заболели сильнее девочек.       Не выдержав, в один прекрасный день я пришла в покои Хюррем.       — Александра! — возмутилась я. — Падшая ты женщина! Как ты могла? Как ты посмела заразить моих детей!       — Махидевран, ты не в себе, — ответила Саша, даже не отреагировав, что я назвала ее русским именем. — Ты не имеешь права предъявлять мне такие обвинения.       — Имею, Александра, имею, — сказала я. — Из-за тебя умерли мои дети, их кровь на твоих руках!       Я резко развернулась и вышла из покоев Саши. Начинать еще одну драку мне не хотелось, так как я боялась потерять расположение Сулеймана. Я была не слепой и видела, что Саша все больше и больше усиливает свое положение в гареме, в то время, как Гюльфем снова уходит на второй, если не на третий план. Сулейман перестал звать ее в свои покои, Гюльфем полностью растворилась в материнстве и, как мне казалось, образовалась вполне неплохая и, главное, счастливая семья из матери-одиночки и ее красавицы-дочери.       Меня радовало то, что Гюльфем перестала быть желанной гостьей в покоях султана, однако, усиление Александры меня не радовало. И, как мне казалось, в рамках этого усиления Саша решила погубить моих детей.       «Чтоб ты сдохла, Шура!» — подумала я и вернулась в свои покои.       Слух о том, что я была в покоях Саши, дошел до султана.       — Махидевран, — мягко сказал Сулейман. — Я любил и люблю тебя за твою адекватность и справедливость. Радость моя, моя весенняя роза, что же происходит? Неужели я потерял не только своих детей, но и теряю тебя, которую так любил и люблю?       — Нет, повелитель, это минутное помутнение, вы можете быть спокойны, любящая вас Махидевран никуда не делась, — ответила я.       Султан обнял меня за плечи и сказал:       — Махидевран, моя бескрайняя радость. Ночь уходит, за ней наступает день. Давай вместе дождемся рассвета, он уже скоро.       — Скоро, повелитель… — прошептала я.       Да, рассвет наступил скоро. Боль от потери детей начала притупляться, а я окончательно решила, что должна держать себя в руках и не поддаваться на провокации Шуры.       «Если что, Шуре должно попадать от султана, как тогда, но я не должна быть причиной этих скандалов», — пронеслось в моей голове.       Я снова стала той самой белой и пушистой весенней розой и заметила, что внимание султана снова было сосредоточено на мне, а Саша частенько злилась и страдала в одиночестве. Поняв, что я чуть было не упустила свою выигрышную стратегию, я вернулась к своей прежней модели поведения.       Но беды, как казалось, неотступно ходили по пятам обитателей Топкапы. На этот раз тяжело заболела Айше. Я понимала, что, скорее всего, на этот раз женщина уже не поправится, поэтому с некоторой грустью наблюдала за тем, как свекровь все остается в состоянии между жизнью и смертью.       Я вспоминала эти годы, проведенные с Айше. Женщина любила меня, любила своих внуков, поэтому мне было жаль ее, наверное, как своего родного человека.       «Только бы Айше поправилась, только бы поправилась…» — думала я, хотя понимала, что, скорее всего, дни бедной женщины сочтены.       Сказать по правде, я думала, что управляющей гаремом теперь станет Гюльфем. Не знаю, как эта идея пришла в мою голову, но я почему-то не сомневалась в ней. Каково же было мое удивление, когда Сулейман сказал мне, что теперь гаремом буду управлять я.       — Спасибо вам за доверие, повелитель, — с нескрываемым волнением произнесла я. — Я предприму все усилия, чтобы оправдать ваше доверие.       И вот пришло время мне впервые прийти в гарем на правах управляющей. Немного волнуясь, я прошла через коридор выстроившихся по обе стороны обитателей гарема, после чего сказала:       — Я хочу, чтобы вы все знали: теперь я управляю гаремом. Поэтому будут предприняты все необходимые меры, чтобы здесь навсегда воцарились порядок и покой. Если вы будете следовать правилам, это место станет для вас раем, если же будете пренебрегать ими, поступать так, как заблагорассудится, гарем превратится для вас в ад. Учтите это и не забывайте.       Я прошла в свои покои и подумала:       «Да, грубо, да, резко. Но лучше сразу закрутить гайки, а потом их постепенно раскручивать, нежели сначала распустить все, а потом думать, как наводить здесь порядок».       Невольно на ум снова пришла педпрактика. Решив не повторять всех тех ошибок, я подумала:       «В вузе же все получилось… Вот и здесь все будет хорошо».       Для начала я решила продолжить существующие порядки и послать в покои повелителя хорошенькую рабыню: Ольгу. Ольга была неплоха собой, но достаточно глупа, чтобы султан обратил на нее внимание.       — Тебе оказана великая честь, — сказала я симпатичной светловолосой девушке. — Сегодня именно ты будешь услаждать нашего повелителя.       — Спасибо, госпожа, — поклонилась Ольга.       Не сомневаясь, что я только что не создала своими руками себе конкурентку, я решила сходить на кухню, чтобы немного развеяться и посмотреть, что сегодня будет на обед.       — Что, Махидевран, решила компенсировать свое неудовлетворенное женское достоинство? — раздался голос Саши. — Не можешь сама порадовать повелителя, так что решила подготовить ему рабыню?       — Нет, Хюррем, — ответила я. — Я всего лишь слежу за порядками в гареме. И один из них — готовить новых девушек для повелителя. А ты, Хюррем, можешь радоваться тому, что родила султану Сулейману четверых шехзаде и одну дочь, с тебя довольно.       Саша была взбешена таким ответом. Перепираться с ней мне не хотелось, поэтому я просто пошла дальше.       «Обойдешься, Саша, и без скандалов с тобой», — подумала я.       В один из дней пришло грустное известие: умерла Айше. Отплакав свое по свекрови, я вдруг вспомнила, что Дайе, которая, так-то, была неплохой женщиной, может натворить глупостей, разбазарить свое имущество и совершить суицид, поэтому подошла к ней и сказала:       — Дайе-хатун, надеюсь, ты продолжишь служить мне, как служила валиде-султан. Без твоей помощи мне будет нелегко поддерживать порядок в гареме. Да и кому, как не тебе, я могу так доверять?       Я нагло врала: Дайе я не доверяла совсем, в те моменты, когда проворачивала аферу с Эфсун, больше всего боялась, что это будет известно Дайе и, как следствие, Айше, однако, эта преданность, с которой Дайе служила своей прежней госпоже, давала мне надежду на то, что эта женщина будет честно служить и мне.       «Послушание превыше поста и молитв», — снова вспомнила я призыв, висевший в Нило-столбенской пустыни, и понадеялась на то, что Дайе мне не откажет.       — Хорошо, госпожа, я буду верно служить вам, — ответила Дайе.       Пожилая женщина ушла, а я подумала:       «Так, еще одно доброе дело сделано, бедная женщина спасена. Уж во дворце она пытаться суициднуться не будет, явно погрузится в работу и будет усердно служить на благо гарема, как это делала и раньше».       Неожиданная мысль пришла в мою голову: неужели Гюльшах ждет то же будущее, что и Дайе, неужели женщине так и не будет дано выйти замуж, родить детей, зажить счастливой жизнью.       — Гюльшах, — позвала я служанку.       — Слушаюсь, госпожа, — ответила она.       — Гюльшах, — сказала я. — Ты уже не девочка, годы идут. Пришло и твое время обрести счастье. Ты вскоре выйдешь замуж, родишь детей своему мужу и заживешь, как все. Мирно и счастливо.       — Госпожа… — расплакалась Гюльшах. — Я не хочу покидать вас, мне это не нужно. Я хочу всю свою жизнь служить вам.       Я задумалась. Когда выдавали замуж Нигяр, женщина плакала. Когда рабыни покидали дворец, они тоже нередко пускали слезу.       «Так что это? — не понимала я. — Стокгольмский синдром? Боязнь перемен? Нежелание быть самой хозяйкой своей судьбы?»       Я задумалась. Наверное, как мне казалось, эти женщины понимали, что за стенами дворца их ждет иная, менее счастливая жизнь. Возможно, необходимость быть рожательной машиной, возможно, необходимость прислуживать своему супругу.       — Гюльшах, так я же тебя не за кого попало замуж выдам, а за хорошего человека, — сказала я.       — Госпожа, пожалуйста, прошу вас, — женщина бросилась ко мне в ноги, чем немало меня удивила. — Не доверяете мне свои тайны — доверьте детей. Я буду заниматься ими. Не доверяете детей — я буду наводить порядок в ваших покоях. Только умоляю, не выдавайте меня замуж!       — Ты что здесь устроила? Вставай, — сказала я. Изумившись поведению Гюльшах, я добавила. — Хочешь, что ли, состариться в этом дворце?       — Да, я хочу состариться рядом с вами, — ответила Гюльшах. — Я клянусь верно служить вам всю свою жизнь!       — Хорошо, Гюльшах, — недоуменно ответила я.       Радости служанки не было предела. Я же села на тахту и задумалась: почему Гюльшах отказалась от замужества?       «Наверное, она не знает другой жизни, — подумала я. — Вот и не захотела. Ну что же, моя совесть теперь будет чиста. Гюльшах сама захотела повторить судьбу Дайе — я не вправе мешать ей и насильно выдавать замуж. Вряд ли у меня будет еще одна такая же верная служанка. Взять ту же Нигяр — служит не пойми кому, а больше всех — себе».       Тем временем, Гюльшах с утроенным энтузиазмом бросилась организовывать мне ужин.       «Да что ты так суетишься, — подумала я. — Раз сказала, что не выдам тебя замуж против воли, значит, не выдам. Можешь так не суетиться, живи уже в Топкапы, раз так привыкла к ним».