Глава 32. Каждому можно впаять червонец и он будет знать, за что...
24 февраля 2020 г., 14:56
Как историк, я прекрасно знала такую шутку, что каждого человека можно без объяснения причин посадить лет на десять и он, в глубине души, будет понимать, за что его посадили. Я была не безгрешна и прекрасно понимала, что насвоевольничалась вдоволь: Эфсун, Нигяр… Это еще не говоря о мелких стычках с Сашей и пьянке в доме Луки. Кстати, связь с двумя врагами народа мне тоже вполне можно было никогда не простить.
— В чем дело, повелитель? — спросила я. — В чем я провинилась?
— Не стоит строить из меня дурака, — ответил Сулейман. — Я знаю все, что творится во дворце и за его пределами. А ты, видимо, считала, что можешь меня обмануть.
— Повелитель, у меня и мыслей таких не было, я бы ничего не стала творить за вашей спиной, — обтекаемо сказала я, даже не зная, от чего отпираюсь. — Разве я могу отвлекать вас своими ничтожными проблемами от государственных дел?
— Вопросы, связанные с моим сыном и наложницами, меня не могут не интересовать, — сказал Сулейман. — А ты, видимо, решила, что вправе сама решать такие вопросы.
— Но ведь управление гаремом — моя обязанность, — начала выкручиваться я, понимая, что мне предъявляют далеко не самое страшное. — Мустафа всегда любил Эфсун, и, как только я узнала, что девушка, на самом деле, жива, я приняла решение отвезти ее в Манису.
— Даже не сказав об этом мне, — ответил Сулейман.
«Интересно, а про Нигяр ты знаешь? — подумала я. — И если знаешь, что думаешь на эту тему? Так-то, вплывет правда с Лукой и Садыкой — плохо будет всем…»
Но, как выяснилось, какая-то рабыня из подвалов дворца сестры совершенно не интересовала падишаха, да и, как я вскоре поняла, Хатидже тоже потеряла к ней интерес: сбежала Нигяр и сбежала.
— Махидевран, — сказал султан. — Ты стала слишком много всего делать, не посоветовавшись со мной, так быть не должно.
— Повелитель, — попросила я. — Пожалуйста, не надо отправлять меня в Манису. Я бы с радостью навестила Мустафу, но как я оставлю вас? Мое сердце разорвется от разлуки с вами!
— Ты слишком много своевольничаешь, Махидевран, — сказал Сулейман. — Стража! Отведите ее в темницу.
Стража немедленно вошла в покои султана и мягко, но не давая никакой возможности вырваться, повела меня вниз.
По пути в подвал я была готова провалиться сквозь землю: каждый раз, встречая какое-то знакомое лицо, мне бы хотелось, чтобы это все было сном и меня никто не видел в подобном положении.
Наконец, дорога окончилась. Стража меня завела в камеру и закрыла дверь на ключ.
Я оглядела помещение: оно было небольшим, метра четыре в сторону небольшого окна, располагавшегося под потолком, и метра два в сторону. На полу лежала охапка какого-то тряпья, которое явно служило спальным местом.
«Ну что, допрыгалась, — подумала я. — Решила спасать всех вокруг, а о себе забыла».
Я расплакалась от досады и присела на так называемую лежанку. Я была зла на себя, что затеяла все это дело со спасением Эфсун и Нигяр, но особенно не жалела: что за одну, что вторую за женщину у меня болела душа.
«И что мне теперь делать? — подумала я. — Когда Саша была в подобном положении, как только не рассуждала: и просить прощения надо, и подол платья целовать, а мне-то что делать? Ждать покорно решения султана или что-то делать, просить кого-то о чем-то? А кого и о чем? Нет, остается только ждать, пока что-то изменится».
Я не знала, надолго ли оказалась здесь. Единственное, что было в моей голове, это мысль о том: я сюда попала вместо ссылки в Манису или все еще впереди?
«Ну так-то и с Мустафой можно пожить, но тогда Сашка окончательно укрепит свои позиции в гареме, — подумала я. — И от управления гаремом меня тогда, естественно, отстранят».
Без часов ориентироваться во времени было трудно. Поэтому, когда мне стража принесла какой-то суп с хлебом, я поняла, что уже вечер.
«Так-то здесь и простудиться можно, — подумала я. — Знать бы еще, надолго это или ненадолго, сколько мне ждать осталось».
Не найдя ответа на эти вопросы, я попробовала лечь спать, но сон не шел: было слишком холодно.
«Заболею еще здесь…» — с тоской подумала я и села на так называемую лежанку.
Наутро, позавтракав не самой плохой едой, я с некоторой надеждой подумала:
«Ну что, кормят здесь нормально, от голода точно не помру».
Я чуть повеселела и уже была готова походить по камере туда-сюда, как вдруг неожиданно открылась дверь.
«В чем дело?» — подумала я и увидела, как евнухи вносят в помещение одеяло и подушку.
— Султан Сулейман велел вам это принести, — ответил на мой немой вопрос евнух.
«Ну что, раз одеяло и подушку велел принести, значит, эта волынка надолго… — с огорчением подумала я. — Значит, злится на меня, хоть и пожалел в какой-то мере…»
С теплыми вещами нахождение в подвале стало более радостным. Я легла на подушку, укрылась одеялом и с наслаждением придремала.
В принципе, я уже начала чуть ли ни обживаться в этом подвале, как вдруг вечером, совершенно неожиданно, ко мне спустился Сулейман. Я как раз стояла возле окна и смотрела на улицу.
— Повелитель, — поклонилась я, забыв о том, что так-то, по логике, надо просить прощения, раз султан сам соизволил спуститься ко мне.
— И чем же здесь лучше, чем в Манисе? — спросил Сулейман. — Пусть даже с подушкой и одеялом.
— На все ваша воля, — ответила я. — Как скажет повелитель, так и будет. Не мне это решать. Но разлука с вами меня убивает, мне тяжело с вами расставаться даже на день, что говорить о более длинной разлуке?
Я нагло врала, пользуясь тем, что умею врать в глаза. Мне просто не хотелось покидать столицу при таких обстоятельствах. Но Сулейману, как мне показалось, было приятно это слышать.
— Махидевран, — сказал султан. — Мать моих детей. Моя законная супруга. Мне тоже жаль с тобой расставаться, но пойми, никто не должен творить что-либо за моей спиной. Все, что касается любых вопросов, абсолютно любых, должно быть согласовано со мной.
— Простите меня, повелитель, — сказала я и поцеловала край платья Сулеймана. — Прошу вас, простите!
— Ну так что, в Манису поедешь, здесь останешься? Надо будет, я сюда и книжек принесу, чтобы ты так сильно не скучала, — спросил Сулейман.
— На все ваша воля, — уклончиво ответила я. — Но прошу вас, не рвите мое сердце, не заставляйте разлучаться с вами!
Султан молча ушел наверх, а я осталась в этом подвале, ругая себя за то, что не сказала, что поеду в Манису.
«Можно подумать, на Колыму отправляет, — ругала себя я. — Это же Маниса, дворец сына, возможность стать местной чуть ли ни валиде!»
Упрекнув себя за недальновидность, я попыталась успокоить себя тем, что тогда, когда придет время, я стану настоящей валиде, а не какой-то местной ее пародией.
Следующая ночь прошла легче: в тепле я сразу же заснула и проснулась только утром, даже не замерзнув.
«А так бы с Мустафой сейчас беседовала, невест ему выбирала, чтобы и поумнее, и покрасивее, и попокладистее были», — вздохнула я.
На лестнице раздались шаги.
«Завтрак идет», — подумала я.
Однако я ошибалась. В темницу спустилась Дайе и открыла дверь моей камеры.
— Госпожа, — сказала она. — Пойдемте. Повелитель простил вас.
— Теперь в Манису? — на всякий случай спросила я женщину.
— Мне ничего об этом не говорили, — ответила Дайе. — Госпожа, не сочтите мои слова дерзостью, но вам ли сюда попадать? Не вам ли, с вашим умом, не допускать таких промахов?
— Если все уже окончено, то я отделалась малой кровью, — ответила я. — Так бы уже в Манисе неизвестно насколько застряла.
Мы поднялись наверх. Через ташлык я прошла с явно победным видом, а потом, придя в покои, спросила Дайе:
— Что произошло значимого за это время?
— Ничего, — ответила Дайе. — А еще повелитель просил передать, что в сегодняшнюю ночь с четверга на пятницу он будет ждать вас в своих покоях. У вас точно все хорошо? Может быть, лекаршу позвать?
— Нет, лекаршу звать не надо, у меня все хорошо, — ответила я.
Конечно, в своих покоях я могла расслабиться, но особенно много времени у меня не было: нужно было походить по гарему, помозолить всем глаза, напоминая о своем присутствии, а потом пойти в хаммам — волосы уже были не слишком чистыми, да и вообще, после темницы хотелось привести себя в порядок.
