Глава 50. Приговор
6 марта 2020 г., 17:04
На этаже фавориток я никогда не жила, так как прибыла в Топкапы уже матерью шехзаде. Поэтому, когда я была приведена в комнату, то как бы ни было тяжело у меня на душе, я сразу же невольно отметила ее обстановку: две тахты, простенький ковер на полу и, в принципе, все.
«Мне большего и не надо, — подумала я. — Лишь бы только оправдали… Малкочоглу, помоги же мне!»
Как я вскоре поняла, мое положение было довольно неплохим, если не учитывать те возможные перспективы, которые открывались передо мной. Да, в комнату никого не пускали и только в положенное время с кухни мне приносили поднос с какой-то простой едой, но это была не баланда, как в темнице, а обычные блюда, по-видимому, которыми кормили наложниц из ташлыка.
«Миндальный суп, кажется, — подумала я, глядя на тарелку. — Прямо как молочный суп с лапшой из детства…»
На ум невольно пришел усовершенствованный молочный суп из Ролтона, который я себе как-то делала в годы студенчества и я подумала:
«Этот, наверное, больше на суп из Ролтона похож…»
Окна, выходящие на внутренний балкон, были закрыты ставнями, возле двери неотлучно стояли двое стражников.
«По пыльной дороге телега несется, в ней по бокам два жандарма сидят», — невольно вспомнила я текст песни, подумав про стражников, и улыбнулась. — «Надо же, звезда какой величины, служанок ко мне в комнату не пускают, зато сама стража султана охраняет».
Ко мне не пускали никого. Фариде, узнав о моем обвинении, как я позже узнала, ходила к Сулейману, убеждала отца в моей невиновности, но ей было предложено не лезть никуда и не мешать следствию. Фариде порывалась зайти и ко мне, но стража ее не пустила.
— Фариде-султан, вам стоит вернуться к себе, — ответил стражник на просьбу дочери войти ко мне.
— Матушка! — крикнула дочь. — С вами все хорошо?
— Фариде-султан, нам дано указание, что если будут попытки Махидевран-султан с кем-то переговариваться, то госпожа будет немедленно переведена в темницу, — ответил стражник.
— Доченька, Фариде, — со слезой в голосе ответила я. — Не гневи повелителя, иди к себе. У меня все хорошо.
Действительно, у меня все было хорошо. Не было жалоб ни на какие бытовые условия, пугало только одно: неужели мою невиновность доказать будет невозможно? Несколько раз я задумывалась над самым актуальным для меня сейчас вопросом: не проще ли «признать» вину, «раскаяться» и отправиться куда-нибудь далеко, на окраину Османской империи, ведь, как мне казалось, речь об Амасье и дворце Мустафы не шла. Но каждый раз я отвечала на этот вопрос одинаково: нет, «признания» и «раскаяния» не будет, нужно добиваться справедливости, во что бы то ни стало.
Через четыре дня моего заключения Сулейман распорядился снова привести меня к себе.
— Махидевран, — с какой-то горечью в голосе сказал он. — Ты, наверное, еще давно, может быть, четыре дня назад, хотела во всем признаться, покаяться, но не решилась беспокоить стражников.
Таких прямых намеков я не слышала в Топкапы, наверное, никогда. Но на этот вопрос я ответила коротко:
— Повелитель, мне не в чем признаваться и каяться.
— Хочешь умереть, но не признать своей вины? — спросил Сулейман.
— Я, повелитель, хочу одного — справедливости, — ответила я. — Прошу вас, найдите виновную или виновного, пресеките этот начавшийся беспорядок в гареме. Где гарантия, что кто-либо другой не будет так же зверски убит?
— Махидевран, — сказал султан. — Вчера появился свидетель, который сообщил, что ты в ночь убийства бежала по коридорам вся в полном испуге.
— Это наглая ложь! — возмутилась я. — А кто-то дерзнул солгать повелителю мира.
— Ты настаиваешь на этом? — спросил Сулейман.
— Да, повелитель, настаиваю, — ответила я. — Когда я была виновата, то всегда просила у вас прощения за содеянное, но теперь, когда ни в чем не виновна, буду стоять на этом до конца.
— Махидевран, — сказал султан и протянул мне маленькую бутылочку. — Это для того, чтобы не позориться завтра утром во дворе.
Догадываясь, что за жидкость мне предлагается, я в гневе взяла из рук падишаха эту бутылочку, бросила ее о каменный пол и с нескрываемым удовлетворением наблюдала, как она разбилась на тысячу кусочков.
— На все ваша воля, — на удивление твердо ответила я. — Желаете казнить невиновную — от меня ничего не зависит. Но интихар я не совершу. Как сказал пророк Мухаммед, мир ему и благословение Аллаха, повиновение должно быть только в благих делах. Нельзя повиноваться сотворённому, ослушаясь Творца. И я не желаю в аду снова и снова убивать себя. Нет ничего превыше Аллаха, повелитель мира!
«Ну и завернула я, не зря на пары по религии в универе ходила», — подумала я, сама изумившись своим словам, так неожиданно вылетевшим из моих уст.
— Я, Махидевран, наместник Аллаха на земле, — сказал Сулейман.
— Наместник, а отвечать вскоре мне предстоит перед Творцом, — ответила я.
— Стража! — распорядился Сулейман. — Уведите эту женщину в темницу.
Я прекрасно понимала, что отправилась в темницу ненадолго: до завтрашнего утра. Именно завтра за мной придут снова, отведут в дворцовый сад и именно там окончится моя жизнь. Жалела ли я о своем поступке? Нет, не жалела. Иного пути, нежели непоколебимо стоять на своей невиновности, я не рассматривала. Умышленно чернить себя и втаптывать свою честь в грязь я не могла.
Меня несколько расстраивало то, что даже на пороге смерти я не решилась объявить себя христианкой и хотя бы пострадать за Христа, чтобы не умирать напрасно. Вздохнув, что силы духа у меня маловато, я решила, что, может быть, завтра во дворе скажу, что бог один и это — Христос.
Насколько мне было известно в рамках подготовки кандидатской диссертации, в Российской Империи девятнадцатого века считалось, что вешать натощак негуманно, что осужденного нужно обязательно перед этим напоить чаем с булкой. В камере рядом с осужденным нередко сидел жандарм и наблюдал, чтобы он ничего не сделал с собой и дожил до нужного часа.
«А здесь хоть что с собой делай — полная свобода, — подумала я, с улыбкой оглядывая помещение. — Да вот что-то никакого желания нет».
Ночь прошла в каком-то беспокойстве. Мне не спалось, начало тошнить.
«Сейчас покричать стражу и попросить их позвать ко мне акушерку, — рассмеялась я, но решила не позориться напоследок. — Что же, примем ситуацию, как есть. Может, Сулейман завтра объявит о моем помиловании.
Наутро за мной пришли. На удивление спокойно я поднялась наверх и с некоторой надеждой подумала:
«К себе в покои?»
Но меня повели не в покои, а в дворцовый сад.
«Ну что, на этот раз точно пиздец коту Ваське, — подумала я. — Сколько раз было: то думаешь, что все, конец, а потом оказывается, что это просто сложности, а в этот раз, наверное, уже все…»
В саду меня встретил Сулейман.
— Я невиновна, повелитель, — сказала я.
— Пойдем со мной, — ответил султан и я последовала за ним.
