Глава 59. Письмо
11 марта 2020 г., 15:43
Тем временем, в Топкапы прибыл Джихангир. Мне было очень интересно узнать, не зазнался ли Джихангир от такой высокой чести: сначала отправиться в Манису, а потом быть назначенным регентом, и, когда шехзаде приехал, я увидела все того же спокойного, умного и рассудительного молодого человека.
«Ну что же, ладно, пусть Джихангир порадуется, — подумала я. — Пока что… Пока Мустафа не взошел на престол».
Весь гарем выстроился, приветствуя новоиспеченного регента.
— Дорогу! — раздался громогласный голос. — Шехзаде Джихангир хазретлери.
Через этот живой коридор прошел Джихангир, за ним шло две наложницы. Я порадовалась тому, что шехзаде живет полноценной жизнью и подумала:
«А наложницы, наверное, рады попасть в его покои. Да, Джихангир — не идеал, не модель, горбатенький, зато умный и, в принципе, симпатичный, если смотреть на лицо. И, как ни крути, шехзаде, который был выбран для санджака наследника. Да, наследником он вряд ли станет, но, все же, побыть фавориткой в Манисе — вещь приятная».
Донельзя довольная Саша наблюдала за этим шествием своего сына, а я подумала:
«Да, Шурка, не верила ты в Джихангира, а он вон как высоко поднялся».
Примерно в это же время в Топкапы пришло письмо от Мустафы. Я бы даже не узнала об этом, но, будучи в покоях султана, случайно увидела его на столе и не могла не прочитать. Конечно, я понимала, что читать чужие письма крайне нехорошо, но, увидев почерк своего сына, мне стало интересно узнать, что именно он пишет.
«…повелитель, я заставил вас пережить разочарование… …я совершил еще одну ошибку и вновь подорвал ваше доверие… , …моя совесть не может найти покоя… , …единственное мое желание — упасть к вам в ноги и просить у вас прощения…», — прочитала я.
«Мустафа, как ты мог! — в ужасе подумала я, кладя письмо на то место, откуда его взяла. — Ты кто, в конце концов, мужик или тряпка? У тебя есть гордость или ты ее продал на черном рынке? Или, может, обменял на милосердие? Я тебя таким размазней растила? И Ибрагим тебя таким размазней делал?»
Я не могла найти себе места, в глазах до сих пор стояли те самые проклятые строчки. Поспешив уйти из покоев мужа, я стремглав помчалась к себе и начала писать письмо.
«Милый мой сын Мустафа. Я знаю, что ты написал повелителю. Не спрашивай, как я об этом узнала, это не столь важно. Да и ты, я думаю, будешь благоразумным человеком и никому не скажешь об этом письме. Так вот, Мустафа, ты снова разочаровываешь меня. Вспомни хоть на мгновение, кто ты? Какая-то рабыня, которую вчера привезли в Топкапы, или сын повелителя мира? Да, я взращивала в тебе почтение и уважение к родителям, но не я ли говорила тебе, что нужно жить своим умом, руководствоваться своими мыслями? Мустафа, где твоя гордость, в конце концов, где твое самоуважение? Милый мой, пойми: раз тебе прямо сказано, что отец больше не может тебе доверять, можешь ли ты полностью полагаться на его волю? Или, может быть, нужно руководствоваться своим умом? Вспомни, Мустафа, два случая. Хюррем-султан выпила непонятную жидкость и мне повелитель дал тоже непонятную жидкость. Хюррем-султан выпила снотворное, а где бы я сейчас была, если бы вручила свою жизнь падишаху? Ничего нет дороже жизни, это высшая ценность. Подумай, Мустафа, над этими словами.»
Я отложила бумагу и чернила и задумалась: стоит ли ставить свою печать на этом письме? С одной стороны, увидев печать, Мустафа бы точно поверил, что ему написала я, с другой стороны, если это письмо попадет не в те руки, в случае с проставленной печатью я уже не смогу отпереться, что этот текст написали мои враги с целью подставить меня.
«Эх, была не была, не первый раз мне страдать за свои убеждения, если что, — подумала я. — Что ж тут сказать, появляется уникальная возможность, в случае чего, побыть в шкуре народовольцев и вдоволь наутешаться тем, что я страдаю за идею, а не просто так».
Как бы не казалось это странным, но в самые тяжелые моменты подобные мысли даже не приходили. Находясь в темнице за махинацию с Эфсун, я даже не думала о том, что делаю что-то ради высшего блага, после позора в ташлыке единственной моей мыслью было повернуться на кровати так, чтобы не сдохнуть от боли, потом же мои мысли были заняты будущим ребенком и беременностью. Но сейчас, когда, можно сказать, на кону стояла жизнь моего Мустафы, какие-то возможные проблемы уже казались мелочами.
«Сколько лет назад еще подумала, что Сулейман становится козлом, а самая-то жесть началась сейчас, наверное», — подумала я.
По-видимому, мое письмо не дошло до адресата или разминулось с Мустафой. Вскоре я узнала, что Мустафа поехал к султану в походный лагерь, начал просить прощения, уповать на слабую человеческую природу и получил в ответ ушат помоев, вылитых на себя.
«Эх, Мустафа, зачем ты так поступил? — подумала я. — Зачем ты так ошибся?»
Как выяснилось, Сулейман простил Мустафу и объявил, что это было в последний раз и уже хватит проверять границы его милосердия. После чего, к моему удивлению, султан вернулся в Топкапы и велел мне немедленно прийти к себе.
«Снова на ковер вызывает, — подумала я. — За Мустафу? Так он, вроде, не ребенок, уже взрослый человек со своими взглядами и убеждениями».
— Махидевран! — гневно сказал Сулейман. — Это что за тексты? Что ты себе позволяешь?
— Повелитель, в чем я перед вами виновата? — спросила я.
— И у тебя хватает совести спрашивать, в чем ты виновата? — возмутился султан. — Махидевран, ты слышишь себя? Ты считаешь это допустимым? Настраивать сына против отца?
Я сразу же вспомнила текст своего письма. Там черным по белому было прописано несколько моих грехов: прочитала письмо, адресованное султану, настроила сына против отца, посоветовала быть непочтительным.
«Интересно, а что может быть в самом худшем случае за это? — подумала я. — Сошлет в Амасью? Так это не наказание, если уж на то пошло. В темницу отправит? Это уже страшнее, особенно, если речь идет не о вип-версии. Ну жизни лишать здесь не за что, наверное…»
— Повелитель, но все же, скажите, в чем я провинилась перед вами? — спросила я.
— Не забудь научить Мустафу так же твердо стоять на своей неправоте, как умеешь это делать сама, — гневно бросил Сулейман. — Ему это будет полезно. Держи, Махидевран, читай вслух.
Как можно более твердой рукой я взяла лист бумаги и попыталась держать его как можно более уверенно, чтобы он не ходил ходуном из-за моего волнения.
— Милый мой сын Мустафа. Я знаю, что ты написал повелителю, — начала читать я. Чувствуя, что голос может начать предательски дрожать, я попыталась взять себя в руки и продолжить чтение. — Я тайком прочитала письмо, которое ты адресовал повелителю…
Уже на этом моменте я заподозрила что-то неладное, ведь такого я не писала.
— … не пришло ли время показать свое мнение, Мустафа? Долго ли ты будешь оставаться безвольной рабыней, вчера прибывшей в Топкапы, или покажешь всему миру, что ты будущий султан?.. — прочитала я.
Дочитав это послание до самого конца, я в гневе сказала:
— Повелитель! Не знаю, кто посмел отправить столь мерзкое послание, но я бы сама хотела взглянуть в его бесстыжие глаза. Неужели вы сомневаетесь во мне, повелитель? Неужели вы не верите в мою преданность?
Султан слегка изумился такому ответу и сказал:
— Однако, Махидевран, здесь стоит твоя печать.
Я присмотрелась к тому, на что обратил внимание султан, и сказала:
— Повелитель. Вы сами сделали мне печать с розой. Вспомните ваши слова: «Махидевран, моя весенняя роза». А здесь что можно увидеть? Скорее, ромашку. Это наглая ложь, повелитель!
Сулейман взял из моих рук бумагу и начал к ней присматриваться. Почерк был явно не мой, печатью тоже здесь не пахло, скорее, эту ромашку выдавили на сургуче какой-то острой палочкой.
— Значит, кто-то хочет поссорить нас с тобой, Махидевран, — сказал он. — Так что помни, моя весенняя роза: враги повсюду, нужно каждый миг быть начеку.
Получив разрешение, я вышла из покоев султана. Едва придя к себе, я велела Гюльшах выйти, после чего разрыдалась.
«Впервые за все эти годы не огребла за свои грехи, — думала я. — А что мне могло за это светить? Ссылка? Темница?»
Успокоилась я нескоро. Более-менее придя в себя, я снова чувствовала, что меня накрывает и снова начинала плакать.
— Госпожа, вам принести чаю с ромашкой? — спросила меня Гюльшах.
— Не стоит, — ответила я и подумала. — «Пусть все сейчас уйдет со слезами, нежели я задавлю все в зародыше и это так и останется навечно в моем сердце».
