Глава 62. Перед бурей
13 марта 2020 г., 06:00
Из Амасьи в Стамбул я вернулась, полная надежд. Я верила в то, что Мустафа сделал правильные выводы, что он отныне не будет вести себя правильно, не допуская глупостей.
На дворе стоял декабрь 1549 года. Я не знала, когда у меня день рождения, так как здесь они как-то не отмечались, не особенно задумывалась, сколько мне лет, однако, каждую весну просила Гюльшах сходить на кухню и попросить приготовить для меня что-нибудь особенно вкусненькое. На все вопросы я отвечала, что праздную наступление весны, но, на самом деле, я праздновала свой день рождения, хотя бы приблизительно.
Иногда я вспоминала прошлое и скучала по нему, особенно ярко это проявлялось в то время, когда Сулеймана не было во дворце, но я понимала, что султан вернется в Топкапы и меня обязательно отпустит.
Я скучала по зиме и снегу, понимая, что-то, что здесь называется зимой — это наш сентябрь или октябрь, иногда хотела искупаться в море, пусть даже голая, так как купальники еще не изобрели, думала о том, что раньше никогда не была в Турции, а сейчас уже который год живу в Стамбуле, но до сих пор не увидела Памуккале, что была в Манисе и Амасье, но до сих пор не покаталась на лодочке по морю, раз яхты еще не появились. Эти мысли я усиленно гнала от себя чтением книг и какими-то повседневными делами, встречами с Фариде и своими внуками: через пару лет после сыновей Енги и Айрыма у моей дочери родилась дочь Айше, названная в честь прабабушки, а еще через год появилась дочь Нурай.
Все произошло, как я и думала. Едва в Топкапы вернулся Сулейман, как вся моя тоска ушла и все стало по-прежнему хорошо и спокойно.
Однако это спокойствие было недолгим. Буквально через несколько дней я поняла, что Сулейман болен. Да, падишах усиленно скрывал это от остальных, но правда все равно выплыла наружу.
Однажды в бреду Сулейман начал звать Мустафу.
«Чувствует перед ним вину? — подумала я. — Или в чем дело?»
Поэтому, едва султан пришел в себя, я спросила его:
— Повелитель, вы звали Мустафу. Может быть, пригласить его в столицу?
— Зови, — ответил Сулейман.
Встреча отца и сына прошла обыкновенно. Не было ни особенного тепла, ни взаимных упреков. Но я очень боялась, что теперь Мустафа окончательно растает и забудет все, что я ему говорила.
— Мустафа, — на всякий случай сказала я. — Не верь тому, что видишь на поверхности, думай, осознавай все происходящее. Только так ты сможешь не допустить ошибок.
По какой-то неизвестной причине, возможно, предчувствуя близкую смерть или допуская ее наступление, Сулейман не отправил в свои санджаки Селима и Баязета, решив побыть вместе с сыновьями.
Отношения в Топкапы были слишком напряженные: каждая мать хотела, чтобы именно ее сын впоследствии стал султаном. Думаю, и Гюльфем надеялась на то, что ее Тезер сможет как-нибудь взойти на престол. Но самые ярые споры были, наверное, между сыновьями Саши.
Мой Мустафа, Баязет и Джихангир заключили между собой соглашение, что если кто-то из них станет султаном, то он не будет отдавать приказ о казни своих братьев, а выделит каждому из них санджак и даст возможность спокойно править. Селиму тоже предложили подключиться к их соглашению, однако, старший сын Саши предпочел молча уйти, чем настроил братьев против себя. Но, что было самым забавным, трое братьев решили поговорить на эту тему и с семилетним Тезером.
— Тезер, представь на секундочку, что ты станешь султаном, — сказал Баязет. — Какое решение ты бы принял относительно своих братьев?
— А какие могут быть варианты? — удивленно спросил Тезер.
— Смотри, Тезер, если бы я стал султаном, то отдал бы приказ дать каждому брату по санджаку, после чего мы бы жили мирно и дружно, — ответил Баязет. — А ты бы как поступил?
— Наверное, так же, — сказал Тезер.
— Когда ты подрастешь, то поймешь, о чем мы говорили, — сказал Баязет. — Но я надеюсь, что к этому моменту ты не изменишь своего решения.
По-видимому, Тезер рассказал об этом разговоре своей матери. Поэтому вскоре к братьям пришла Гюльфем.
— Шехзаде, — сказала Гюльфем. — Шехзаде еще слишком мал, чтобы обсуждать такие темы.
— Я понимаю, госпожа, — ответил Баязет. — Но мы хотя бы впервые об этом поговорили.
По городу начали ходить слухи о том, что султан Сулейман умер. Особенно активно эти слухи распространялись в среде янычар. По какой-то непонятной для меня причине Селим решил пойти в корпус янычар и сообщить им, что падишах жив. И только позже я узнала, что эту мысль Селиму предложил Рустем, так как они с Михримах решили поддерживать Баязета.
«Ну что, Шурочка, устроила самый настоящий раскол между своими детьми, — подумала я. — А надо было, всего-навсего, с детства внушать своим детям понятия о добре и справедливости, а не мериться очередностью рождения».
Как я позже узнала, Саша, узнав об этом, немедленно побежала к Мустафе просить его съездить к янычарам и выручить Селима. Мустафа не смог отказать.
Жители города устроили Мустафе встречу на самом высшем уровне.
«Да здравствует шехзаде Мустафа!» — кричали люди, впрочем, были и более нескромные выражения, вроде, «наш будущий султан».
Глядя на все это, мне было и страшно за сына, и в чем-то я даже понимала Шурку, которая боялась за своих детей. Я не была уверена в том, что смогла бы воспитать достойно всех своих сыновей, а, глядя на промахи в воспитании Селима, еще больше боялась, что могла бы допустить подобную вражду между своими сыновьями.
Я сидела на своем любимом месте на балконе и услышала разговор в дворцовом саду. По голосам было понятно, что разговаривают Мустафа и Селим.
— Виноваты не только они, Селим, — говорил Мустафа. — Твое поведение тоже неприемлемо. Неслыханное дело: прийти в корпус янычар и обнажить меч!
— Это по твоей вине я оказался в таком положении, Мустафа, — ответил Селим. — Из-за тебя, брат, они настолько осмелели, что посмели угрожать шехзаде.
«Ладно, пусть ругаются, не мое дело», — подумала я и перестала прислушиваться к разговору.
Но, к сожалению, залупаться начал не только Селим, но и Михримах. По какой-то неведомой причине она начала затирать о том, что мы с Мустафой ждем смерти Сулеймана.
— Не бери пример с матери, Михримах, это добром не кончится, — сказала я. — Да, в отличие от матери, ты не рабыня, свободная женщина, но следить за своим языком еще никому не помешало. А разговоры в таком тоне я продолжать не намерена.
Я развернулась и ушла, Мустафа же зачем-то остался и решил попробовать убедить Михримах в обратном.
«Да какой смысл, — подумала я. — Мустафа, золотое правило, которое я помню из прошлой жизни — это «никогда не имей дел с дураками. Если тебе кажется, что перед тобой дурак, то знай: тебе не кажется». Ни разу оно меня не подводило».
Через какое-то время султан Сулейман поправился и нанес визит в корпус янычаров, чтобы лично лишить жизни Ферхата-агу. Мне было очень жаль этого человека, хоть я и понимала, что эта смерть была вполне логична: нападение на шехзаде было простить трудно, если не невозможно.
Мустафа снова уехал в Амасью, а я поняла, что теперь осталось самое главное: чтобы Мустафа принял верное решение, когда придет время явиться в военный лагерь.
