Махидевран 2.0. Воскрешение любви

      После мирной жизни в Амасье возвращаться в круговорот событий Топкапы было сложновато. Кое-как приведя мысли в порядок, я начала рассуждать о конкурентах моего Мустафы.       «Итак, у нас есть один сын-изгой, двое сыновей, к которым нет особого доверия, один сын, не проходящий фейс-контроль и один малолетний сын, который еще не успел огорчить своего отца, — подумала я. — Ну что ж, будем надеяться, что в этой вялотекущей или остротекущей войне победил именно Мустафа».       Тем временем, ситуация в гареме была крайне сложная. Наложницы особенно не были в курсе дел или успешно делали вид, что им это неинтересно, но среди более приближенных к султану лиц обстановка накалилась до предела. И ярче всего конфликт разгорался с Шуркой.       Я видела, как эту женщину сторонятся все и сама не желала ее видеть. Но однажды я стала свидетельницей вполне логичной сцены, хоть она и была весьма неожиданной: Гюльфем в истерике кричала и обвиняла во всем Сашу.       — Вы что пытались устроить? — возмущалась такая спокойная женщина. — Сегодня Мустафа, а завтра кто, снова Тезер? Чем ты околдовала повелителя, что он тебя прощает раз за разом? Это тебя уже давным-давно должны были задушить, еще за измену, еще за разговор с Лукой наедине, а не Мустафу! Я же видела, как вслед за повелителем в лагерь поехала повозка с палачами!       — Посмотри направо, там еще одна неказненная государственная преступница стоит, — ответила Саша.       Я бы, может быть, даже не стала перепираться с Сашей, однако, ее слова меня задели до глубины души.       — Александра, — сказала я. — Русская рабыня Александра. Ты как была русской рабыней, так ей и помрешь. В чужом глазу видишь соринку, а в своем бревна не замечаешь. Забудем уже Луку, это дело прошлое. Кто прошлое помянет, как говорится… Ты, Александра, отравила кафтан Мустафе, ты со своей дорогой доченькой подделала письмо и отправила его нашим врагам, ты чуть было не убила моего сына! Так кто из нас государственная преступница, Александра? Может быть, ты?       — Мое имя — Хюррем, — ответила Саша.       — Это я уже слышала давным-давно, не судьба придумать что-нибудь поновее? — ответила я и увела Гюльфем вслед за собой.       Мы с Гюльфем пришли в мои покои.       — Гюльфем, — сказала я. — Слава Создателю, что у моего Мустафы хватило ума так поступить! Да, он пошел против отца, но он остался жив. Пусть он будет сыном-изгоем, зато живым.       Мне было плевать, как выглядят мои слова со стороны и еще более безразлично, донесет ли Гюльфем на меня Сулейману, желая избавиться и от второй своей конкурентки. Однако Гюльфем отреагировала на удивление адекватно.       — Махидевран, — ответила Гюльфем. — Каждый раз, когда я смотрю на Мустафу, то вижу в нем своего покойного Мурада.       Под старость лет Сулейман все больше и больше проводил времени с Гюльфем. Частенько они вспоминали молодость и периодически появлявшиеся волны любви и следующим за ней забытья. Конечно, Сулейман проводил немало времени и со мной, но я никогда бы не могла раньше предсказать, что место Саши со временем займет именно Гюльфем. Эта женщина окончательно стала верным другом Сулейману и я иногда боялась, что она в своих беседах будет настраивать султана на то, что единственным его достойным преемником может быть только Тезер. Но, к счастью, этого не происходило, подобные темы султан не хотел обсуждать ни с кем.       Тем временем, я узнала еще одну сплетню, которая явно не предназначалась для моих ушей: после случая с Мустафой Джихангир на нервной почве тяжело заболел. Шехзаде хотели отправить из военного лагеря в Топкапы, но Джихангир настоял на том, что он должен ехать в свой санджак. Султан Сулейман согласился с этими доводами своего сына и вскоре Джихангир уехал в Манису, вернее, его в тяжелом состоянии увезли в карете — ехать верхом шехзаде был не в состоянии.       Разумеется, не подколоть Сашу по этому поводу я не могла. Едва увидев эту женщину в коридорах дворца, я сразу же спросила:       — Что, Хюррем, хотела лишить жизни одного шехзаде, причем не своими руками, а получилось, что чуть было не умер другой?       — Не волнуйся, Махидевран, Мустафа умер для повелителя и его для падишаха не существует, — ответила Саша.       — Мустафа жив, хоть ты и хотела иного, а вот Джихангир вполне мог стать ангелом после твоих действий, — сказала я.       — За языком следи, — ответила Саша.       — А ты следи за своими действиями, дважды изменница, — сказала я. — А теперь еще, ко всему прочему, и государственная.       «Довести Сашу — бесценно, для всего остального есть Мастеркард» — наверное, именно эта фраза стала моим девизом еще давным-давно. Но сейчас у меня появился повод так поступать, поэтому я могла без зазрения совести позволить себе говорить все, что вздумается: не пойдет же Александра жаловаться Сулейману? Но, как выяснилось, у этой женщины хватило наглости прийти к падишаху с жалобами.       — Повелитель, — сказала Саша. — Возможно, я виновата перед вами. Но я обращаюсь к вам, как к властелину мира: помогите мне. В гареме наложницы не относятся ко мне с должным почтением, как к матери троих шехзаде.       — Делами гарема занимается Махидевран-султан, поэтому все жалобы ты можешь адресовать ей, — ответил Сулейман. — Я, как повелитель мира, вопросами гарема не занимаюсь.       «Ну что, Сашка, приди ко мне и пожалуйся мне на меня и на рабынь, — подумала я. — Хоть будет, над чем поржать. А не надо было такие подлянки строить, за которые можно было жизни лишиться. Да и вообще, что это за слова падишаху? «Возможно, я виновата перед вами». Да не возможно ты виновата, а безгранично. Тебе впору умолять повелителя о прощении, а не жаловаться по всяким пустякам. Это дружный женский коллектив, Сашенька, хочешь порядка — сама со всем разбирайся».       Невольно мне вспомнилась школа и уже преддипломная педагогическая практика.       «Если у вас будут какие-то вопросы — обращайтесь, но старайтесь решить все самостоятельно, — слышала я. — Поддержание дисциплины — ваша забота, если вы будете по каждому вопросу приходить к классному руководителю или завучу — вас никто из класса не будет уважать».       «Дружный женский коллектив, — улыбнулась я. — Не зря на кафедре в вузе этот сериал любили и обсуждали. Видать, находили много общего, даже слишком много…»       Конечно, если бы я увидела своими глазами, что наложницы позволяют себе недопустимые высказывания в адрес Саши, я бы немедленно вмешалась в ситуацию. Сплетни по мере своей возможности я пыталась пресекать, хотя прекрасно осознавала, что их искоренить невозможно. Однако при мне никто не обсуждал Сашу и, я думаю, каких-то подлянок в виде дохлых крыс, как мне прислала давным-давно Саша, ей не делал. А считать, что к тебе относятся без должного почтения только потому, что кто-то тебя обсудил за спиной, а ты это услышала, я считала в корне неверным. Это мне напомнило ситуацию, как в годы учебы в университете кто-то негромко переговаривался на задней парте во время пары, а преподаватель услышал это, обиделся и бросил мелок в стену возле этой самой парты.       «Ума палата», — подумала я то ли про Сашу, то ли про того преподавателя, после чего решила прогуляться по своему балкону.