Глава 69. Озарение
15 марта 2020 г., 16:30
Я опешила от происходящего. Конечно, я прекрасно понимала мотивы Михринисы, но о такой глупости даже не могла догадываться.
Среагировала я далеко не сразу, но, как бы я ни хотела смерти Саши, стоять столбом я не могла.
— Не вздумать! — выкрикнула я и подбежала к Михринисе.
Гюльфем тоже не стояла в стороне и тоже попыталась остановить эту женщину, но первой среагировала Фахрие, которая, по-видимому, была большим мужиком, нежели евнух Сюмбюль.
Вскоре к Михринисе подбежала стража, мою невестку взяли под руки и потащили в покои султана. Саша пошла вслед за ними и я тоже решила не оставаться в стороне.
В главных покоях, где, как надеялась Михриниса, ее будет встречать султан Мустафа, нежданную гостью встретил султан Сулейман. Стража поставила Михринису на колени перед султаном и удерживала в таком положении, так как женщина усиленно пыталась встать, а Саша гневно сказала падишаху:
— Сулейман, эта женщина хотела меня убить.
— Уведите ее в темницу, — велел Сулейман, после чего сказал мне. — Махидевран, выйди, я позову тебя позже.
Не находя себе места, я вышла из покоев султана. Идти на свой балкон я не решилась, так как сразу же стало бы понятно, что я решила хоть что-то подслушать. Не находя себе места, я топталась возле дверей, ведущих в покои падишаха, пока не услышала фразу Локмана-аги:
— Госпожа, повелитель велел вам войти.
Немало волнуясь, я вошла в покои падишаха.
— Махидевран, — сказал султан. — Что ты можешь сказать обо всем, что произошло?
— Повелитель, — ответила я. — О том, что Михриниса примет решение приехать в Топкапы, я не знала. А произошедшее в ташлыке стало для меня неожиданностью: Михриниса сначала обвиняла Хюррем в том, что из-за нее она могла навечно погрузиться во мрак, после чего выхватила из-за пазухи нож и бросилась на Хюррем.
— Тебе есть, что добавить к этим словам? — спросил Сулейман.
— Нет, повелитель, — ответила я. — Единственное, что я могу сказать, так это попросить вас о милости. Михриниса-султан настолько верна моему сыну, что готова умереть за него.
— Можешь идти, Махидевран, — сказал Сулейман и я вышла из покоев султана.
Я понимала, что в темницу к Михринисе Сулейман пошлет кого-то, чтобы допросить преступницу, поэтому осталась возле покоев султана, чтобы поговорить с этим человеком и попросить его быть помягче к подследственной.
«Если это будет Бали-бей, то бедной Михринисе будет лучше, — подумала я. — Если же это будет Ибрагим, то значит, что Сулейман хочет, чтобы Михринису допросили с пристрастием».
Нервно теребя руки, я увидела, что к покоям султана идет Ибрагим.
— Ибрагим, — сказала я. — Михриниса — моя невестка. Поэтому я тебя прошу: не надо рукоприкладства. Сделай все, что просит повелитель, но пожалей эту женщину.
— Хорошо, госпожа, — ответил Ибрагим. — Но, боюсь, не все от меня зависит. Скажет повелитель — и я ничем не смогу ей помочь.
От мысли о том, что Михринису могут казнить, я испугалась.
«Только этого не надо, — подумала я. — Хоть бы все обошлось!»
Чтобы не накручивать себя дополнительно, я решила вернуться в свои покои. Больше всего я боялась того, что из-за выходки Михринисы могут быть проблемы и у меня с Мустафой. Я очень надеялась на то, что все обойдется и моя невестка не пострадает, ведь я могла ее понять, но, все-таки, убийство я одобрить бы не смогла.
— Госпожа, к вам Ибрагим-паша, — сказала Дарина.
— Пусть заходит, — ответила я и вдруг меня осенило: Ибрагим и Саша ненавидят друг друга и это взаимно. Следовательно, у Михринисы сейчас гораздо больше шансов, нежели она бы пыталась убить кого-то другого или нежели бы султан Сулейман отправил допрашивать мою невестку Бали-бея.
«Ну что, Ибрагим, какие новости?» — подумала я.
— Госпожа, — сказал Ибрагим. — Как вы и просили, я был мягок с Михринисой-султан. Эта женщина мне сказала, что хотела отмстить Хюррем-хатун за все: за кафтан, за шаха Тахмаспа, за попытку подставить ее мужа. Еще Михриниса-султан сказала мне, что хотела бы всадить этот нож в сердце повелителя, но я достаточно вежливо объяснил ей, что только благодаря вашему покровительству я не буду сообщать падишаху об этих ее словах. Совсем без синяков не обошлось: на словах о повелителе мне пришлось немного показать, что может быть за необдуманные речи. Кроме того, иначе падишах бы не поверил мне, что я действительно поговорил по душам с Михринисой-султан.
— Спасибо тебе, Ибрагим, — ответила я и подумала. — «Все называешь Шурку хатун, не желаешь говорить иначе».
Мы с Ибрагимом вышли в коридор и я увидела, как стража ведет в покои Сулеймана Михринису. На лице девушки было несколько крупных синяков.
«А ты говорил, что достаточно вежливо объяснил, что про нож и сердце султана говорить не стоило, — подумала я. — Интересно, нож у новоявленной Веры Засулич отобрали? А то всякое может быть…»
— Госпожа, если бы не ваша просьба, то так просто Михриниса-султан бы не отделалась, — ответил на мой немой вопрос Ибрагим.
Я ничего не ответила. С одной стороны, мне очень хотелось, чтобы дело завершилось миром. С другой стороны, если бедной Михринисе предстоит умереть за Сашку, я бы предпочла, чтобы эта женщина напоследок убила или попыталась убить и Сулеймана, чтобы не пришлось погибать зазря.
— Госпожа, повелитель просит вас прийти к нему, — услышала я фразу Локмана-аги.
«Началось в деревне утро…» — подумала я и вошла в покои повелителя.
В главных покоях уже стояла Михриниса с двумя стражниками по бокам, вскоре пришли Гюльфем и Саша.
— Я хочу сказать всем вам одно, — начал падишах. — Тому, что творится в гареме, должен быть положен конец. Все следующие проступки будут жестко караться. Махидевран, ты ответственна за это.
— Да, повелитель, — ответила я и начало речи султана мне очень не понравилось.
— Если кто-либо к кому-либо будет относиться без должного почтения, этот человек должен будет немедленно понести заслуженную кару, — продолжил Сулейман. — Как сказано в священном Коране, воздаяние за зло — подобное же зло. Убийство — второй по тяжести грех после ширка.
«Ишь ты, проповедовать начал, про многобожие заговорил», — подумала я.
— Эта женщина не является жительницей Топкапы, поэтому в ташлык никто спускаться не будет, — окончил Сулейман. — Наказание будет приведено в исполнение здесь.
«Ну правильно, защищай Хюрку, прощай ей все, а Михринису, как жену врага народа, можно и попритеснять, — подумала я. — Совсем ты в своего отца, Селима, пошел…»
Вскоре в покои султана принесли фалаку и я попыталась встать так, чтобы не видеть этот ужас.
— Завтра же эта женщина должна будет покинуть дворец и вернуться в Амасью, — сказал Сулейман. — Для меня она больше не существует, как и ее муж.
Шурка довольно улыбнулась, а я была немало возмущена.
«Совсем с ума ты сошел, Сулейман, — подумала я. — Совсем становишься похожим на своего отца…»
Тем временем, Михринису отвязали и я помогла несчастной добраться до моих покоев.
— Михриниса, — сказала я, когда невестка села на тахту. — Ты не поймешь мои слова, но тебе повезло.
— И почему Мустафа не вошел в военный лагерь с янычарами? — спросила Михриниса. — Почему мы должны терпеть этого тирана? Почему за поддельное письмо и сговор с врагом предатели остались безнаказанными?
— Успокойся, Михриниса, — ответила я. — Придет день и над нами взойдет солнце и для нас наступит лето. Осталось только дождаться весны. И ты станешь женой султана, а я — валиде.
«Да, все здесь не так, как должно было быть, — подумала я. — Оригинальная Махидевран была черкешенкой, мусульманкой и, следовательно, сразу же законной женой Сулеймана, Хюрка была второй, но более любимой женой. Рабыней моя предшественница не должна была быть. А здесь черт ногу сломит. Тяжеловато как-то без особого знания канона, впрочем, здесь и половины героев нет, и половины сюжетных линий, и все, к счастью, меняется, а не идет, как должно было идти».
На следующее утро я проводила Михринису и подумала:
«Хоть бы все обошлось и она смогла без проблем добраться до Амасьи…»
Казалось, все уже окончилось, как через какое-то время ко мне пришло письмо Мустафы. С каким-то волнением я открыла свиток и начала читать.
«Матушка, вы были правы. Простите меня, своего беспутного сына, за то, что я не до конца верил вам. Я не мог простить повелителя за ваш позор в ташлыке, за вашу возможную казнь без вины, а теперь я окончательно убедился в том, что мой отец превращается в моего деда. Вы постоянно видите повелителя и заметили все раньше, мне понадобилось на это больше времени. Еще раз прошу простить меня, матушка, простите за упущенную возможность, которую я так бездарно проглядел. Но ничего вернуть уже нельзя, нам остается только жить дальше и надеяться на то, что в будущем я буду более дальновидным».
От такого проникновенного письма я слегка прослезилась, после чего сожгла это послание на свече — жизнь научила меня не хранить компромат.
«Прощаю, Мустафа, прощаю… — подумала я. — Главное, что хотя бы сейчас ты все осознал».
