Махидевран 2.0. Воскрешение любви

      «Потом три глупых зайца сдавали на права, один разбился нахрен и их осталось два, — никак не отпускала меня считалочка, которая, в свое время, в прошлой жизни, очень меня впечатлила и понравилась. — Два друга разосрались, один другому — блямс! Да так, что тот скончался, такой вот декаданс».       Я чуть погрустнела и подумала:       «Нет, разборок между Мустафой и Баязетом мне не надо».       Вскоре на ум пришло окончание этой считалочки:       «Последний был шаманом и ну на бубне бацать, он воскресил всех заек и снова их двенадцать».       Я улыбнулась и подумала:       «Ну, а воскрешения всех сыновей Сулеймана ждать не придется, этих десяти шехзаде вместе уже никогда не будет».       Прошел еще год. Иногда мне казалось, что ничего не происходит, но на самом деле произошло одно важное событие: Гюльфем так и не смогла простить Сулеймана. Я не знаю, что творилось в душе Шурки после ее позора в ташлыке, про себя же могла сказать, что я простила Сулеймана скоро. Я понимала свою вину за общение с врагами народа и, в свою очередь, осознавала, что вина Гюльфем гораздо меньше моей и не может быть сравнима: одно дело — влезть, куда не следует, и освободить Нигяр, и совсем другое дело — расплачиваться лично за ошибки в воспитании сына, хотя, если уж так говорить откровенно, вина в воспитании ребенка всегда лежит поровну на обоих родителях. Гюльфем явно не показывала виду, что зла на султана, но за это время так и не смогла простить Сулеймана.       Однажды ночью «боевая подруга» падишаха пришла в его покои, чтобы якобы убедить султана принять лекарство, но, как выяснилось, планы Гюльфем были другие.       — Что, повелитель, уснуть не можешь? — спросила Гюльфем. — Совесть спать не дает? А так и должно быть, не может уснуть человек, который вот так отказывается от своих детей, который доводит их до попыток отцеубийства! Не может уснуть человек, который хотел в обход своего слова зверски задушить своего сына, надежду османской династии! Не может спать спокойно человек, который отдавал приказ об избиении на фалаке беременной фаворитки, который отдавал приказ о наказании плетьми своей беременной жены, человек, который отправлял на фалаку всех подряд и ни за что! Человек, который держал и беременную фаворитку, и беременную жену в темнице. Который сам совершил никях, подал пример своим детям, но потом возмущался никяхам своих сыновей! Так с кого, скажи на милость, брать пример твоим сыновьям? С кого, как не с отца? Не спится, Сулейман? И не надейся, ты не уснешь. Вернее, уснешь только в одном случае — когда придет время уснуть вечным сном. И я помогу тебе, Сулейман, в этом!       Гюльфем взяла подушку и начала душить султана, приговаривая:       — Все беды, выпавшие на нашу долю, произошли по твоей воле, Сулейман! Из-за тебя Махидевран была в темнице, а за что? За то, что Эфсун в обход тебя в Манису отправила? Что, на твою власть покусилась? Без твоего разрешения дыхнуть вздумала? И за это надо было отправлять человека в темницу? Ради трона? На котором ты теперь даже усидеть не можешь? Кто эти дневники с преступлениями своих женщин хранит на самом видном месте, видать, чтобы перечитывать, когда совесть играть начинает? И ради этого стоило губить всех вокруг? Приказывать пороть своих женщин до полубессознательного состояния? Нет, Сулейман, зря тебя Мустафа тогда не убил, ох как зря! Излишне милосерден наш будущий султан, излишне!       Окончив душить султана, Гюльфем вышла из покоев падишаха, сначала шла спокойно, не привлекая к себе внимания, а потом начала ускорять шаг и в мои покои прибежала практически бегом.       — Махидевран! — чуть ли ни крикнула Гюльфем. — Я только что убила Сулеймана. Это докажут, я не сомневаюсь. Я даже не буду отпираться, приму свою участь, как есть. Знай, Махидевран, я отплатила Сулейману за себя, за тебя и за Хюррем. Он сдох, как собака. Но только прошу тебя об одном, Махидевран, если расследование будет вести Ибрагим, скажи ему, чтобы он не выбивал из меня показания, я сама во всем признаюсь.       Женщина рассказала мне все, что произошло в покоях Сулеймана, а я осталась сидеть в полном шоке. Тысяча мыслей крутилась у меня в голове, что я должна была сейчас сделать?       «Побежать и донести? — думала я. — А зачем? Оно мне надо? Сделать вид, что ничего не произошло? Не лезть, куда не следует? Писать Мустафе, чтобы он пускался в путь, не дожидаясь Баязета, и успел попасть в столицу первым?»       — Жаль, Махидевран, что я уже не увижу, что на престол взошел султан Мустафа и он не примет меня в главных покоях, — вздохнула Гюльфем. — Прощай, Махидевран, не буду сидеть у тебя, чтобы тень подозрения не могла пасть на твое имя.       «Так если султан мертв, кто отдаст приказ о следствии? — удивленно подумала я. — И почему Ибрагим должен тебя избивать? Даже не будем брать в расчет тот факт, что ты его теща, с которой не стоит портить отношения. Или вправду говорят, что человек, когда в шоке, совсем ничего не соображает?»       Тем временем, Гюльфем вышла в коридор и оставила меня в состоянии полной растерянности.