Часть 2
19 января 2020 г., 02:40
Примечания:
Я просто плачу. 💔
Что должен чувствовать опытный любовник, когда в него со всей дури вколачивается стоящий колом член? Когда хриплые стоны больно отдаются в ушах, оседая привкусом собственного превосходства в воспалённом мозгу? Наверное, что-то хорошее. Когда покрытая мелкой испариной от выступающего пота грудь плотно прижимает тебя к стене, угрожая раздавить в случае неподчинения, как я себя должен ощущать? Наверное, хорошо.
Завтра будет ровно год с того дня, когда я начал продавать своё тело за деньги абсолютно незнакомым людям. Многие из них уже стали почти что приятелями, потому что возвращаются снова и снова, но никто из них не знает обо мне ничего. Чаще всего имеют меня, но иногда доводится и мне работать активнее.
И знаете, что? Я люблю быть снизу, насколько вообще можно любить то, чем я занимаюсь. Когда вместо приятных ощущений у тебя в груди зияет чёрная дыра, то имитировать удовольствие намного легче, чем заставлять его почувствовать того, на кого тебе плевать.
Мне кажется, что вы уже давно задаётесь вопросом, почему же я стал дорогой подстилкой, ведь так? Наверное, когда третий по счету ухажер матери попытался залезть ко мне в трусы, я понял, что быть повелителем членов — моё призвание свыше, моя суперсила. Боже, надеюсь, что никто из вас, следящих за моей жизнью, не повёлся на этот ответ, иначе вы меня точно не поймёте.
— Тебе хорошо? — выдыхает мне прямо в ухо мой часовой партнёр, немного замедляясь. Кажется, я даже перестаю биться челюстью о стену.
— Да, — попытка выразить удовольствие получается крайне херовой, но да ладно, я не на сцене театра, а этому идиоту желание кончить слишком туманит мозг, чтоб я мог позволить себе фальшивить.
— Осталось пять минут, а я… — начинает брюнет, резко выходя из меня.
Я не чувствую особой разницы, потому что после встречи с одним конченым придурком, которого вы, наверняка, уже знаете, прежняя жизнь стала приносить только тяжесть.
— Да чтоб меня! — я звучу разочарованно, а не зло, но выгляжу, наверное, именно так.
Девиз нашего заведения, надо отметить, крайне популярного для просторов Парижа, таков: «кончи или мы вернём тебе деньги», это же, собственно, и является единственным требованием от работающих здесь людей.
— Садись, — грубо говорю я, но на деле не дожидаюсь выполнения приказа, а сам толкаю мужчину на кровать. Я точно знаю, что он захочет продлить свою удовольствие ещё часом, но мне трахаться сегодня не хочется.
Мне вообще больше ничего не хочется. И всё это из-за того же парня. Ну, вы поняли. Ебучий Элиотт Демори.
Поэтому я подхожу к огромной кровати с гигантским пыльным балдахином, который отдаёт дешевой роскошью забытых всеми годов, небрежно падаю на колени и без дальнейших разговор принимаю в рот: сразу, на всю длину. Это я умею хорошо, всего то и нужно, что до предела расслабить горло, что при должных тренировках получится даже у самой закоренелой монашки, которая даже слово «мастурбация» не напишет без ошибки. Короче, я хорош, очень хорош. Элиотту бы понравилось. Хотя я догадываюсь, что момент удовольствия был бы несколько омрачён его знанием того самого пути, по которому я пришёл к таким высотам в мире минетов.
В чем плюс ебаться со всеми подряд за деньги? Когда встретишь того, кого полюбишь, сможешь быть во всеоружии.
— Малы-ыш… — мужчина протяжно стонет, а затем я ощущаю, как в мои волосы на затылке пробираются чужие пальцы.
«Убью любого за возможность зарыться пальцами в твои волосы, скажем, во время поцелуя». — Элиотт звучал тогда так охуенно, вы бы только слышали. И взгляд, ох, чёрт, он взглядом буквально уничтожал меня изнутри. Я всё ещё завожусь с пол-оборота от одного лишь воспоминания о том вечере.
Я тянусь к собственному члену, который во время ебли — простите за грубость, если кто особо нежный, но я никогда не оскверню такие понятия как «занятие любовью» или даже «секс по симпатии» тем, чем сам занимаюсь в этих стенах — безвольно болтался, не подавая признаков жизни, но вот сейчас, когда я стою на коленях и увлечённо сосу, отрабатывая свои кровные, воспоминания об одном конкретном человеке заставляют кровь быстрее течь внутри, зажигают что-то такое, что приятно жжется в груди. Черт, пожалуй, слишком приятно.
Какой-то из хахалей моей покойной мамаши сказал однажды, что «надрачивать на прошлое — удел жалких, ничего не добившихся за жизнь, уёбков» — и сейчас, яростно подводя себя к краю, я как никогда близок к тому, чтобы согласиться с этим гандоном. С поправкой лишь на то, что прошлое, которое свело меня с Элиоттом, того стоит.
Я закрываю глаза, даже не пытаясь устанавливать зрительный контакт с клиентом, и проваливаюсь в какой-то свой собственный мир, где я хотя бы в половину не такой отвратительный. Перед глазами окончательно спятивший рассудок вырисовывает густые темные брови, которые идеально совпадают с цветом волос, холодно-серые глаза, которые даже сейчас смотрят сквозь меня, пытаясь добраться до самой сути, до самой души. Волосы Элиотта липнут к его лицу, они почему-то мокрые, будто он бежал марафон или стоял под дождём, но на самом деле мокрый тут я, потому что просто истекаю от желания узнать его ближе. И если на члене выступает естественная смазка, то ресницы становятся влажными чересчур резко, ошеломляюще.
В какой момент я выпускаю ситуацию из-под контроля? Оказывается, мою голову обхватывают две чужие руки, агрессивно насаживая на свой подрагивающий от приближающегося оргазма член.
— Вот же… — брюнет изливается мне в рот, тяжело дыша. Он похож на быка, который в очень плохой форме, который только что проебал в родео. — Лука-а, давай завтра повторим. У тебя чудесный рот.
— На него завтра скидка, так что мест уже нет, котик, — я сплёвываю чуть дальше от ковра белый сгусток, который уже перемешан с такой же вязкой слюной, и тыльной стороной ладони прохожусь по губам.
— Чего? — либо его мозг ещё не прояснялся после ебли, либо же он в ахуе с того, что такое вообще возможно.
— Да шучу я, шучу, расслабься, а то выглядишь так, будто проебал в лотерею, — я заливисто смеюсь, но надолго меня не хватает, потому что кашель отъебанного горла отбирает все лавры себе. — У меня завтра выходной.
— Тогда до послезавтра? — мужчина встаёт с постели, натягивая брюки, у меня же на этот случай припасён халат, потому что в конце тяжёлого рабочего дня меня ждёт награда в виде душа.
— Возможно, — я никогда не отличался желанием делиться обо всем с каждым встречным, а уж с теми, кто только и хочет тебя выебать — тем более. — Только Тому не говори про скидочные дни, а то он ведь реально сделает и мне придётся отсосать всему Парижу.
Не лучшие последние слова на прощание, но никто откровений и не ждёт. То, что происходит за закрытой дверью уже само по себе является пиздец каким откровением.
Кстати, чуть не забыл, Томас Лалльман — родной брат матери, которая умерла год назад от рака груди. Мы с ней никогда не были близки, так что, что называется, эта смерть не подкосила меня, поэтому давайте вы не будете сейчас грустно вздыхать и жалеть меня, лады?
А дядя у меня мужик что нужно, и с головой дружит и деньгами хорошими обзавёлся, так что после смерти сестры он занялся моим воспитанием. Ну, что касается воспитания — как посмотреть, но научился я точно многому, иногда даже под его чутким руководством. И вот не нужно только сейчас думать о том, какой я ебанат. Я точно знаю, что ночью, когда никто не видит, вы лежите у себя в кровати и тихо дрочите на всякие извращенские порно-ролики. И потом, я сам знаю, что собой представляю.
— Лука! — этот голос никогда не оставит меня, как в плане покоя, так и в плане постоянного фонового звучания в ушах.
— Серьезно, блять? — я разворачиваюсь на звук собственного имени, чтобы в очередной раз высказать ему всё, что думаю, но резко обламываюсь, когда вижу своего бывшего.
Так, мозг, ты что, окончательно ебанулся? Я дрочу, думая об Элиотте, я херово сплю ночами из-за него же, а теперь ещё и слуховые галлюцинации меня будут посещать? Охуеть, блять, не встать. Я давно знаю, что влюблён в этого человека, но знали бы вы, как мне жилось спокойно до встречи с ним.
— Боже мой, Лука, я так давно тебя не видел, — некогда бывший шатен, который сейчас являет собой неудавшуюся пародию на ведьмака, судя по цвету волос, кидается на меня с объятиями, окутывая тут же таким хорошо знакомым мне запахом одеколона. — Свободен?
Сердце, блять, занято, а в остальном — я весь твой, дорогуша.
— Только что освободился. А ты чего здесь? — мне только и остаётся, что удивляться этой внезапной встрече.
С Франклином мы познакомились когда я только начинал, но, как оказалось, влюблён был только один из нас, ведь на его вопрос «я или работа» я ответил тем, что собрал сумку в тот же день и съехал с нашей общей квартиры, продолжив трахаться за другими. Мне хорошо, когда никто не доёбывает. И теперь, судя по его удивленному голосу, он явно приперся сюда не в воспоминания впадать.
— Да я, — он привычно для меня тупит взгляд, медля с ответом, — на работу хочу устроиться сюда.
— Вот тебе и карнавал в Рио-де-Жанейро, — я от удивления едва не роняю челюсть, выдавая единственный устоявшийся афоризм, который перенял от матери.
Она была такой непостоянной на выражения женщиной, что ей до жути казалось правильным, если она будет выражать степень своего замешательства чем-то, что является постоянным. И поскольку она была глубоко убеждена в том, что после конца света только в Рио продолжатся танцы, то юзала именно эту фразу. Раньше я её не понимал, но другим она казалась забавной, как и я сам, а теперь мне нравится её использовать именно потому, что смысл понимаю только я. Есть что-то в общении с людьми, что всегда останется моим.
Нет, часто общающиеся со мной люди в какой-то момент приходят к осознанию, что эта фраза относится к удивлению, но все равно смысл остаётся за гранью их понимания. Офигенно я придумал, да? Пожалуй, это было лучшим моим решением с тех пор, как я устроился работать в бордель.
— А ты всё такой же, — довольно замечает Франк, тепло улыбаясь.
Да нет же, я очень сильно изменился, чувак. В моей жизни появился тот, кто очень сильно меня изменил.
— Так что, тоже будешь жопой торговать? — уточняю я, чтобы понять, чем мне это светит, потому что на его порчу жизни мне насрать.
— Нет, барменом. И если ты закончил, то одевайся, хочу пообщаться с тобой. Не будешь возражать? — он прячет руки в карманы светло-серых джинс, неустойчиво покачиваясь туда-сюда.
— Только смою с себя день, — не знаю, что я делаю, что хочу сделать и кому что доказать, но я внезапно начинаю видеть в этом парне шанс.
А что, вдруг так Элиотт отъебется? Увидит, что у меня всё серьезно, да и свалит в закат. Был бы идеальный сценарий для всех.
— Отлично, мне как раз нужно обсудить детали с твоим дядей и я свободен. Тогда у входа через тридцать минут?
— Идёт, — я всё ещё в полной прострации от происходящего вокруг дерьма, которое обычно называют жизнью, поэтому практически на интуиции возвращаюсь в гримерку и с облегчением замечаю, что душевая свободна.
***
— Блин, Лука, ты такой красивый, — Франклин порывается вперёд, пользуясь моим замешательством, и резко вгрызается в мои губы, требуя, чтобы я их разомкнул, чтобы впустил его язык хозяйничать у себя во рту. — Не надо, — я делаю предусмотрительный шаг назад, не понимая, что творю, ведь план был именно в этом. — У тебя кто-то… Ненавижу, сука, такие вопросы, да ещё и убитым тоном. Люди бы сначала научились задавать его, а уже потом стараться гланды вылизать. Фу, блять, никто и никогда не меняется. Вот и я не смогу измениться, как бы сильно Элиотт этого ни хотел. Как бы сильно я сам этого ни хотел. — Никого, но это всё слишком быстро. Я кривлюсь и замолкаю, потому что Франклин начинает смеяться в ответ на мои слова. — Ты же шлюха, Лука, — наверное он просто задет, поэтому несёт херню, хоть и правдивую. — Да, но то работа, а это моя жизнь, где с разбегу на член не заскочишь. Не выходит как-то, — я продолжаю идти, высчитывая темные квадраты на тротуарной плитке. — А ты пробовал? — Франклин подстраивается под мой дерганый ритм, оказываясь рядом. Сукин сын, который за жизнь не прочёл ни единой книги, кроме, пожалуй, азбуки, сейчас спросил меня о том, о чем я сам себе думать запрещаю. Потому что он прав, я никогда не пробовал жить так, как живут нормальные люди. Наверное всё дело в том, что нормальным я никогда себя и не ощущал. Вернее даже будет сказать, что для меня просто понятие «нормы» значит, что у каждого она своя, а потому и выходит, что нет «нормальных» или «антинормальных», есть разные люди, абсолютно разные. Просто как-то так случилось, что Элиотт принял меня таким, каким я сам себя принять никогда не смогу. И это пугает меня до смерти. — С тобой пробовал, — вру я, надеясь, что он не разовьёт эту тему дальше. Но Франклин заёбистый малый. — Да ладно, самому не смешно? — он усмехается и достаёт из заднего кармана джинс пачку сигарет и зажигалку. — Не смешно, мы же встречались, разве нет? — вот зачем я продолжаю весь этот фарс сейчас? Ненавижу себя иногда даже чаще, чем обычно. И сейчас как раз такой случай. — Ночами ты ебался за деньги, а днём спал, вот тебе и отношения, — да уж, подвёл черту он знатно, размазав меня моей же реальностью. — Но мы вместе завтракали, — упрямо парируя я, понимая, что это звучит крайне тупо. Франклин тоже понимает, поэтому начинает ржать, кажется, на весь город, но желанную сигарету мне всё же протягивает, когда замечает мой жадный взгляд. — Всё ещё не куришь? — весело уточняет мой бывший, смачно затягиваясь. Кстати, от вида курящего Элиотта можно кончить в два счета. Я пробовал, так что могу поклясться. — Не курю, — спокойно отвечаю, повторяя его жест, а когда выпускаю дым, тяжесть сигарет приятно успокаивает уставшие нервы. Ещё несколько минут мы идём в полной тишине, которая иногда прерывается только пьяными выкриками с разных сторон. Новый день только зарождается. — Пришли, — слишком устало отвечаю я, едва удерживая себя в вертикальном положении. Кажется, сигарета на голодный желудок после крайне активного дня — очень плохая идея. — Ты переехал ближе к работе? — Франклин обводит взглядом район, а потом кивает, удовлетворившись, видимо, этим местом. — Э-э, ну… да, — пиздец, это что сейчас такое происходит? — Увидимся на работе? — он не дожидается ответа и обнимает меня, мягко так и уютно, а я благодарен ему за то, что он не пробует снова меня поцеловать. Господи, как же хочется спать. — Увидимся, — я киваю и разворачиваюсь, чтобы скрыться в подъезде. Хочется как можно скорее уткнуться в подушку и забыть обо всём. Кажется, тело живет отдельной жизнью, а сам я уже сплю, потому что в голове нет никаких мыслей, только пустота и механические движения ногами. Я замираю возле двери, будто впадая в спячку прям на лестничной клетке, но тут же передёргиваю плечами, прогоняя оцепенение. Нужно найти силы хотя бы добраться до кровати. Да хотя бы до прихожей, блять. Я понимаю, почему чувствую себя сейчас полностью выжатым, и внезапная усталость для меня не носит загадочный характер. Мне нельзя расслабляться, никогда, иначе я превращаюсь в подтаявший кусок масла, который забыли убрать в холодильник. — Можешь уже убрать руку со звонка, если что, — говорит незнакомец, когда дверь всё же с силой открывается, обдавая меня волной воздуха. — Ты кто? — я удивлён, возмущён, поражён и оскорблён одновременно, но даже на такие интонации у меня нет сил. Звучу как кусок железа, а выгляжу как кусок дерьма. — Еду привезли так быстро? Вот оно. То самое жжение, которое появляется в груди только из-за него. Боже, только на любовь к нему у меня силы и остаются. Я захожу внутрь квартиры, попутно стаскивая с себя верхнюю одежду. В Париже не особо холодно, но достаточно ветрено ночами, так что приходится таскать на себе хоть и тонкое, но всё же пальто. — Ты кого-то ждёшь? — незнакомец удивлён не меньше меня, но дверь позади всё же закрывает. — Нет, — голос становится громче, потому что его обладатель, напрягшись, вероятнее всего, тащит свой зад в коридор, — а кто прих… Он запинается, показываясь в проёме. Желудок сводит от накатывающих эмоций так сильно, что хочется выплюнуть его на пол. Хорошо, что блевать мне нечем, а то это было бы самое ужасное приветствие в моей жизни. — Прихуел? — уточняю я, продолжая то слово, которое не удалось Элиотту. Пиздец, лучше бы блевал и мой рот был занят, пока мозг генерирует все эти весьма сомнительные на пробу оригинальности словечки. — Лукас… — Элиотт хмурится, а его обращение со всей силы как лезвием проходится по сердцу. Становится трудно дышать. — Я не помешаю вам с… — настаёт мой черёд запинаться, потому что я уверен, что кто-то левый в пять утра не станет околачиваться у Элиотта дома. —… с любовником. — Эл? — уточняет тот самый любовник, заметно напрягаясь. — Я просто хочу отдохнуть, мне много не нужно, я только… — и почему перед глазами начинает всё плыть? Наверное, это немного странно, самую малость. — Я тут прилягу, хорошо? Надо признать, что стекаюсь к полу я раньше, чем получаю ответ. — Скорую? — третий голос звучит отдаленно, хотя, может это первый, они все сейчас слиты в единое целое. — Лука? Лука, твою мать! — Элиотт легко, очень легко, поднимает меня за талию, помогая идти куда-то вглубь квартиры. Он бы точно понёс меня, если бы я так активно не упирался, волоча свою тушу по незнакомым мне комнатам. — Так у вас тут оргия, — я такой молодец, выдаю гениальную мысль, когда краем глаза замечаю ещё нескольких парней сзади. — Да, сидим на кухне за столом и пытаемся трахнуть друг друга. Идиот, совсем уже поехал со своей работой. Это называется «встреча с друзьями», — по слогам, медленно, как отсталому объясняет Элиотт, а мне до одури хочется засмеяться. — Как? — переспрашиваю я, выдавливая из себя улыбку, когда шум голосов наконец-то стихает, а скрипнувшая дверь защищает меня от всего остального мира. — Ты услышал, — Элиотт не потакает мне, и правильно делает. Я бы сам себе тоже потакать не стал. — Услышал, но не знаю, что это за слово такое «друзья», — я всё ещё улыбаюсь, когда мою тушу опускают на мягкую кровать. Боже, как я об этом мечтал. Оказаться в постели? Сделано. Оказаться в постели Элиотта? Сделано. Не сдохнуть? Почти сделано. — С тобой всё будет нормально? — я слышу беспокойство в голосе Элиотта, в голосе замечательного Элиотта, которого я потревожил своим появлением, и ненавижу себя за это, снова. — Да, мне просто нужно пару часов передышки, — не думаю, что Элиотт разобрал последнее слово, потому что сам я его не разобрал, провалившись на добрую половину в сон. Вопреки моим ожиданиям, Элиотт не уходит. Нет, он, блять, ложится рядом, просто позади. Я уверен, что тоже на бок, потому что даже в таком состоянии чувствую как меня сверлят взглядом. — Я принимал душ, — я бы не опустился до оправданий, но в свете сложившейся ситуации это просто крайне необходимо, кто захочет видеть в постели проститутку? Смешно, да? — Такой ты идиот, Лука Лалльман. Сил ответить нет, но пока сознание все ещё при мне, я отвожу левую руку назад и нащупываю в темноте тонкую кисть Элиотта — вы не представляете, сколько раз я дрочил на его руки, — перемещая её к себе на талию — так лучше, так правильнее. — Я буду рядом, — тихий шёпот окутывает заботой и обещает, что всё будет хорошо. Хочется умереть в этой комнате и рядом с этим человеком. Боже, Элиотт Демори, я так люблю тебя.
