Боль

Аластор прикрыл глаза и все так же молчал. Я смотрела в небо, на миллион рассыпавшихся бусинами звезд. Они мерцали в этой темноте, давая смутную надежду. Надежду на что-то хорошее впереди, что-то внушительное. Я поднялась со спины и села, поджав под себя колени. Ветер был уже холодным, я слегка поежилась. — Ты знаешь, — начал он, не открывая глаз, — какая сила у твоего артефакта? Мама сказала, что он может дать жизнь, а может и забрать ее. Но я не уверена… Я медленно покачала головой. — Артефакт — это что-то типа всемогущего талисмана. В нем балансируют две сильнейшие в мире вещи. Сила созидания и сила великого разрушения. Я плотнее сжала губы и сглотнула. Звучит, как начало какой-то волшебной детской сказки. — Тот, кто завладеет этой силой, должен уметь контролировать себя, свои эмоции. Ну, это точно не про Аластора. Вспомнить хоть то, как мы ругались на первых порах. А сейчас что-то изменилось? Думаю, да. — Если принять только силу разрушения, то можно погубить Вселенную и самого себя. По шее пробежали мурашки. Это точно сказка? Теперь это похоже на байку о том, что не нужно трогать таинственные артефакты. — А если только силу созидания, то будет нарушен баланс справедливости. Он замолчал. — И как тогда использовать эту силу? — я осмелилась задать вопрос, надеясь, что его можно задавать. Повернулась и наклонила голову на бок. Аластор глянул на меня и сказал: — Нужно держать все в равновесии. — Это как? Аластор сел и придвинулся ко мне ближе. Он задрал голову вверх. — Что встречает тебя каждое утро? — Солнце, разумеется, — не задумываясь отвечаю я. — И какая же это сила? — Добро, конечно же. — То есть, ночь и луна — это зло? Я задумалась. Нет, ночь не зла. Ночь прекрасна. Темнота, хоть и пугает, но очаровывает. Мне нравится сидеть здесь, на холодной траве, смотреть на яркий диск луны и ощущать с порывом ветра, как дышит все вокруг. Что скрывать… рядом, так же, был он. — Нет, ночь тоже не зло. Аластор слегка хмыкнул. Он ожидал другой ответ. — А что есть зло? Я вновь задумалась. На ум мне пришло слово «смерть». Является ли оно злом? Я не знаю. Злом не являются те эмоции, которые мы испытываем. И, если идти по этой логике, то рождение — Добро? Даже если родится кто-то плохой? Нет, это две совершенно нейтральные вещи. — Грех, — наконец ответила я. Аластор оперся на локоть и сдул челку. Я неосознанно закусила губу и проследила за ним. — Грех, — повторил он и замолчал. — А что есть добро? Хотя, нет, подожди, — прервал он меня, слегка смутившись, — наверное, любовь? Словно прочитав мои мысли, он угадал. Я задумалась, а «правильный» ли это ответ. Но все же, медленно кивнула. — Как в старых сказках, — его голос тихий, бархатистый, даже слегка убаюкивающий. Такой хриплый до безобразия, с легким акцентом. — Любовь побеждает зло. Настало молчание. Я хотела было спросить, к чему он клонит, но решила выждать. Ведь сказать что-то сейчас — переломать все кисти, когда картина еще не дорисована. — Она не спасает и не побеждает зло, Элль. Он назвал меня по имени. Тихо, не задумываясь. А по моему телу прошел будто табун мурашек, и я не понимаю, чем вызвана такая реакция. — Почему? — тихо прошептала я, боясь сказать что-то лишнее, что-то неправильное. — Я хочу вернуть к жизни свою погибшую девушку, — вдруг сказал Аластор, а я навострила уши, — это было достаточно давно, но я никак не могу выбросить эту идею из головы. — Но… как же баланс справедливости? — В том то и дело. Жизнь за жизнь. Жизнь за жизнь. То есть, кто-то должен умереть. Кто-то должен занять ее место там. Чтобы не было дисбаланса. И почему мне кажется, что это я? — И… Кто должен умереть? — я спрашиваю настолько тихо и понимаю, что если я услышу «ты», то возможно даже не расстроюсь. Только в ответ пришло: — Я.

***

— Я понимаю твои чувства, но это не выход! — ветер бьет мне в лицо, крылья расправлены. Я пытаюсь угнаться за взмывшим в небо Аластором и хоть как-то достучаться до него. — Ты не понимаешь, — кидает он и взмахивает крыльями сильнее, отчего ветер бьет сильнее. — Если это произошло, значит так надо, — кричу я, срывая голос, — таково предопределение! — Да откуда ты вообще что-то знаешь об этом? — сорвался он и замер в небе, отчего я напоролась на его спину и в миг отпрянула, — она заболела. Тяжело заболела, а я не мог ей помочь. Смотрел каждый день на нее, на муки, на то, как она умирает. Что ты можешь понять? — А я видела, — что-то неприятно защекотало в носу, — как мою мать заживо сжег дракон. — Голос дрогнул, а глаза наполнились слезами. И зачем я об этом говорю? — Мне до сих пор снится, как она зовет меня. В темноте. Просто кричит и зовет, — соленые дорожки уже намочили мои щеки, но я больше не могу себя контролировать. Я вижу его растерянное лицо и когда он попытался положить свою руку на мое плечо, я резко отпрянула. — Ты говоришь, я ничего не понимаю… хватит жалеть себя. Ты хочешь спасти ее не для ее блага. Ты хочешь сделать это для себя. — Умереть? — Да, — я все так же отлетала от него, но замечала, что он приближается, — умереть для себя. Уйти героем. Надо же, спас любимую, пожертвовав собой. А ты просто хочешь уйти от совести, от чувства вины. И все. Знаешь почему? — он виновато молчал. — Потому что ты чертов эгоист. Да, Аластор, ты просто эгоист. — Но зачем ты говоришь это мне? Чтобы я передумал и продолжил свою жизнь? Да какая жизнь… существование. — Его серо-зеленые глаза наполнились чем-то неописуемо грустным. Сердце тяжело кольнуло. Мне больше нравится, когда в них пляшут озорные огоньки. Или даже гнев. Но не это чувство скорби, пустоты. — Хватит жалеть меня. Ты должна ненавидеть меня. — Но я, не ненавижу тебя, — прошептала я и закрыла лицо ладонями. Я чувствую, как он приблизился. Слышу его плавные взмахи крыльев, которые почти поравнялись в унисон с моими. Его дыхание совсем рядом, горячее, опаляющее кожу. Он дотрагивается до моих плеч и второй раз за вечер зовет меня по имени. — Эллисон. — Что? — буркнула я, не желая смотреть ему в лицо. — Убери ладони. Все же неохотно открываю вид на свое распухшее красное лицо, благо темнота. — Спасибо тебе. — За что? — Да просто за то, что появилась в моей жизни. — Вообще-то, ты сам в нее ворвался. А теперь стоишь тут, откровенничаешь со мной, слушаешь мои гневные упреки. Я наступила на больную мозоль. Тут даже скорее подходит «потопталась». А ты все равно, стоишь… висишь? Какая разница! Ты просто рядом, мне этого хватает. — С твоим появлением я вновь начал испытывать эмоции. — Какие? — Самые разные. Ведь до этого, я почти семь лет ничего не чувствовал. Сплошная пустота. Я шмыгнула носом и попыталась выдавить что-то, на подобие улыбки. — Обращайся. — Да уж, — тихо усмехнулся он, — теперь я знаю, к кому обращаться. Он наклонился ниже, почти к моему ушку и вдохнул. Я замерла, не забывая только махать время от времени крыльями. Боже, что он делает?.. Тело вновь, который раз за вечер? , покрывается мурашками, сердце колотится с невероятной быстротой, готовое выпрыгнуть в любой момент. Я застыла, боясь пошевелиться, боясь, что он отпрянет. Аластор касается губами моей шеи, а мне, что-то совсем нехорошо. Кажется, я теряю сознание. Он крепче сжимает руками мой локоть, и я закусываю губу. Чувствую его дыхание и, приоткрыв глаза, натыкаюсь на его взгляд. Он осторожно отодвинул прядь моих волос, заставляя сердце забиться в бешеном ритме. Во взгляде мелькнула нехарактерная для него, всегда такого серьезного и непреклонного, нежность, и, не удержавшись, я первая потянулась к его губам. Пусть робко и несмело. На миг меня одержала капля сомнения: а стоит ли? Его язык смело и бесцеремонно проник в мой рот, и, поддавшись его напору, я все же отдалась во власть греховного искушения и более не противилась. Все ясно, ведущий — он. Его губы как бы вбирают губы мои все сильнее и сильнее. Затем, он постепенно, медленно отпускает меня на свободу. В одно мгновение я смогла пережить море эмоций, совсем не связанных между собой. Оцепенение, блаженство, полное погружение и отчуждение от окружающего мира. Это был поцелуй был полон моей усталости, что копилась так долго, что я, кажется, разучилась целоваться. И мы, наверное, еще долго бы парили в небе, если бы я с выдохом не оперлась на него, и почувствовала, как по пальцам пробежал маленький разряд. — И что это? — он тихо усмехнулся, не выпуская меня из рук. Я лишь прислонила голову к его плечу и закрыла глаза. — Эмоции. — Надо же, какую я вызываю у тебя реакцию. А какую реакцию он ожидал? Что я дружески хлопну его по плечу и осалю, чтобы поиграть в догонялки? Я порывисто вдыхаю еще глубже, чтобы успокоить фейерверк эмоций, ураганом бушующих во мне. Нет, дружбой здесь точно не пахнет. — Мне не стоило этого делать, — шепчет он мне в самое ухо, а я понимаю, что вся напряглась. — В каком смысле? — Нет, не то, чтобы я на что-то надеялась… — Я действовал… — он замялся, словно подбирая нужные слова, — бестактно. Прости меня. Мне нужно было выпустить пар. Я… — Ясно, — я сразу же прерываю его, так как понимаю, что дальше последуют глупые отговорки, типа «это была ошибка» и прочее, ведь обрубить это сразу — легче. Потом не будет больно. Хотя, уже больно. — Обращайся, — я саркастически хмыкнула и резко отпрянула, отворачиваясь от него. — Элль… — Я возвращаюсь, — кинула я, игнорируя собравшиеся в уголках глаз слезы, — если ты понимаешь, о чем я. Отпусти меня? — Я не могу, — его голос настолько растерян, что я даже не знаю, как мне себя вести. — Ладно, — быстро согласилась я, ведь и не надеялась на другой его ответ. — Тогда я… вернусь в свою комнату… — Эллисон, я… — Спокойной ночи! — Я взмахиваю крыльями и ветер бьет в глаза, в очередной раз по щекам катятся слезы. Эллисон, какая же ты тряпка…

***

Я озираюсь по сторонам и не вижу вокруг себя ничего, кроме темноты. Опять. Опять эта темнота. Мне сознание в который раз запирает меня в собственном кошмаре, ведь с детства я боюсь темноты. Темнота уникальна. Но она пугает. Пугает одиночеством, пространством. После нее я долгое время пребывала в состоянии полнейшей растерянности и душевного потрясения, неком ступоре. Это не страх. Это фобия. Фобия, родившаяся еще задолго, до моего рождения. И опять голос. — Эллисон! Такой вроде и родной, но до боли неузнаваемый. — Мам? — мой голос эхом отдает в… этом бесконечном пространстве и начинаю пятиться, едва не споткнувшись о собственную ногу. — Эллисон, ты слышишь меня? Ее голос намного спокойнее, чем обычно. В нем нет вибрации паники, страха и истерики, что слышала я в своих снах до этого. Теперь же, у меня складывается чувство, что я говорю действительно с матерью. — Да, кажется… — пробормотала я себе под нос, сомневаясь, что мне ответят. — Эрик жив! — Эрик жив… — монотонно, как бы на автомате проговорила я, а потом, сознание проанализировало сказанное, и я уже живее повторила, — Эрик жив! Боже! Мамочка, Эрик жив! А… А вы? — Солнышко, у нас с папой все в порядке, — голос стал максимально спокоен, в груди расплылось чувство удовлетворения и необычайного спокойствия. Но… почему тогда я вижу эти сны? — Мы там, где и должны быть, — продолжал мамин голос. Но на самом деле, я здесь, ради тебя. — Я сделала что-то не так? — спрашиваю я и сажусь на корточки, хотя, уже смутно догадываюсь, что. — Ты запуталась, девочка моя. — Угу… — это единственное, что я смогла выдавить из себя. — Эрик в порядке, он уже стабилизировал королевство. Пора бы тебе и о себе подумать. — В каком смысле? — Он же не безразличен тебе? Делаю вид, что не понимаю, о чем она говорит. Но разве можно обмануть собственное сознание? — Не безразличен, если ненависть тоже считается. — Врешь же. Будь честна с собой. Я медленно открыла глаза. За окном постепенно светлело. Часов пять, не больше. Я потерла лицо ладонями. — Не ври хотя бы себе, — пробормотала я, откидываясь обратно на подушку.