Я умер на Ян-Майене

смотри я стал таким взрослым а ни одна рана так и не зажила коленки разбиты, локти разбиты ссадина на подбородке всё до сих пор кровоточит, всё так болит дзёси икита

— Почему у меня такое чувство, что ты щас скажешь что-то тупое? — Опыт? — снисходительно предполагает Хэ Тянь и восторженно добавляет: — Я купил двадцать журналов про сверхъестественное, читал их всю ночь и выяснил, что в оригинальных историях вампиры кусали людей в грудь, а Дракула переместил укус на шею, чтобы снизить уровень сексуальности, но в итоге… — Заткнись и дай мне спокойно собраться. Хэ Тянь не удосуживается даже спрыгнуть с подоконника. Как залез – в объёмной куртке, привычно без шапки, – так и сидит, свесив одну ногу с окна. Прижимает запястья к коленям, разглядывает рыжий затылок. Рюкзак, улыбка, ментол. Традиция, мать твою. Они не виделись два дня, и за это время Хэ Тянь стал выглядеть хуже. Или Шань приукрашивает. Он надеется, что приукрашивает. Может, по утрам от Хэ Тяня всегда веет бессонницей и слабостью, а никто не замечает. У Хэ Тяня проблемы абсолютно во всём — в готовке, в семье, в дружбе, в мозгах. Иногда он напоминает Жанну Д’арк, неторопливо идущую на костёр. Иногда ребёнка. — Что ты придумал? — заинтересованно спрашивает Хэ Тянь, морщась от солнца и поворачиваясь к Шаню всем телом. — Увидишь. Эй, блядь, назад! Ты мне в прошлый раз всё испоганил своими ботинками, не смей даже пытаться встать на ковёр в обуви. — Ладно, не сердись, я ведь могу свалиться. — Ага, только падай назад, а не в мою комнату. Шань пару раз перекручивает шарф Хэ Тяня вокруг своего горла и дёргает молнию куртки. Щупает карман. Ключ от гаража на месте, среди ниток и автобусных билетиков. Шань чешет нос, трёт глаза. Говорит: — Как человек выйдешь или предпочитаешь окно? — Я не прочь прогуляться по твоему дому. Хэ Тянь расшнуровывает тяжёлые ботинки и приземляется на ковёр слишком, сука, грациозно. Шань всё равно выцеживает: — Тихо ты. Мама спит после ночной смены. — Я квинтэссенция спокойствия, доброты, бесшумности и… — Тихо, говорю, чё непонятного? На кухне неприятный мороз — мама курила и забыла закрыть форточку. Шань рассеянно говорит: — Ой, бля, погоди, ща-ща… Закатывает неудобные рукава куртки и по-быстрому убирается в доме. Хэ Тянь молча берётся перемывать гору посуды, пока Шань вытряхивает пепельницу, закрывает все шкафы (мама искала папино кладдахское кольцо), перестилает диван и выключает телевизор. Хэ Тянь крутит в руке вымытую звёздную кружку. Гладит её выцветший бок, бросает невесёлое: — У меня была подобная в детстве. Разбилась в первый же день. — Да забирай её уже. Задолбал на нервы капать. — Правда? — искренне удивляется Хэ Тянь, прижимая посудину к груди. — Да, правда, ты задолбал. — Она моя? — Бери, — злобно вздыхает Шань, чтобы не подавиться смущением. Боже, богатый ребёнок реально радуется треснувшей некрасивой кружке. — Мы всё равно хотели её выкинуть. Только не пей со сколотой стороны, там собирается хуева туча микробов — заразишься чем-нибудь и подохнешь. Хэ Тянь, кажется, порывается подойти и обнять, но они оба не знают, что его останавливает. Он всё скребёт по ручке, не отрываясь от лица Шаня, совсем не моргая. Чуть нервный, бледноватый. Хоть бы его не стошнило. — Можно… — Да. Он ставит кружку в раковину и вальяжно втекает в пространство Шаня, цепляясь руками за плечи. Тёплый. Всё ещё сильный, но, чёрт возьми, такой тёплый. Шань кисло морщится, опуская голову и прислоняясь лбом к его шее. Ткань куртки скрипит, потому что Хэ Тянь неровно дышит, прижимается ближе, вкалывая в Шаня смертельную дозу ментола. Два дурака. Им бы просто, блядь, поговорить. — Спасибо. — Это, эм, компенсация, если ты сегодня разобьёшься. — Мы будем летать на вертолёте? — бормочет Хэ Тянь в висок Шаня. — Кататься верхом на медведях? Бегать по крышам без одежды? — Не погань моё желание завышенным ожиданием. Шань нелепо сжимает кулаки. Руки зудят: хочется зарыться пальцами в густо-чёрные волосы, запрокинуть чужую голову и зубами вырвать глотку напротив, чтобы Хэ Тянь прекратил так ощутимо дрожать. Он тяжелее, чем кажется, из-за этого Шань чувствует каждый вдох и выдох. Его грудная клетка взорвётся кислотой и кровью, если Хэ Тянь ещё раз дрогнет. Если сейчас что-то случится, Шань не сможет это остановить. — Знаешь, а мне нравится, как пахнет твоя одежда. Чем ты её стираешь? Шань тут же жмурит глаза, говорит: — Тупица. Тебе чё, про порошок рассказать? И расправляет локоть, вытягивая руку, отодвигая чужое тело подальше. Тупица, тупица, тупица. Почему этот придурок такой несообразительный? Мог бы сделать хоть что-нибудь. Шань реально начинает злиться, потому что ощущает себя дебилом на все миллион процентов. Ему почти больно от дурости в голове. Ему стрёмно, но он напоминает себе, что Хэ Тянь тоже не идеален. Это тот самый перец из школы, который трижды падал с последней ступеньки, блевал в туалете оперного театра и пару раз впечатывался в забор в попытке догнать Цзяня. А Шань всего лишь подумал о поцелуе. Всего лишь чуть не сказал: «Снимай куртку, футболку или чё там ты носишь». Мелочь. Отвратительная, но мелочь. Прошло слишком много – по подростковым меркам, – месяцев, чтобы не понимать, чего Шань и Хэ Тянь хотят друг от друга, но привыкнуть к такому невозможно и смертельно страшно. Это как стукнуться лбами. Или онеметь всем телом. Зудишь, чешешься, нихуя не понимаешь. — Бери кружку и иди за мной. — Ладненько. Куда? Не скажешь? Ладненько. Хэ Тянь осторожно прячет кружку в рюкзак, и та утопает среди энергетических батончиков, салфеток и неполных баллончиков с краской. В гараже сыро, пыльно и одиноко. Шань знает это. Он небрежно вертит ключ и пинает нижний край двери. Раньше дверь приходилось открывать топором, и мелкий Шань был в восторге. — У вас есть машина? — Нет, — Шань стучит по корке льда на дверной ручке. Ветер треплет волосы и мягкий шарф, заставляя съёжиться. — Её спрессовала большегрузная тачка, и мой папа умер. Конец. В гараже действительно сыро, пыльно и одиноко. Окна завалены снегом, в середине помещения качается мутная лампочка. Из-под плитки бьётся пожухлая трава, примятая снежинками и кошачьими лапами. Шань включает свет. Старается не смотреть по сторонам, пока Хэ Тянь динозавром бродит по гаражу и глазеет на всё подряд. Рассматривает наклейки с голыми женщинами (смех мамы был слышен даже в доме), отгадывает названия инструментов, едва не сваливает кучу старой посуды. — Вы выкинули тостер? И блинницу? И вафельницу? Как вы посмели? — Забирай, ты ж кайфуешь от всякого барахла. — Так… — нетерпеливо говорит Хэ Тянь, разглаживая скукоженную наклейку с блондинкой. — И? Что мы здесь забыли? Шань молча указывает на два старых, неудобных, отвратительных на вид, ненадёжных велосипеда. Сиреневый — мамин, жёлтый — папин. — О, — Хэ Тянь аж сияет, — сейчас? Зимой? — Да. Они без нормальных тормозов, так что не расшибись на каком-нибудь камне. — Шань! Сегодня смысл нашего дня заключается в том, чтобы как можно чаще попадать в смертельно опасные ситуации всевозможными способами! Мой жёлтый. — Нет, он мой. — Мой, — Хэ Тянь в два прыжка долетает до велосипеда и хватается за раму. — Я первый. Шань берёт мамин велосипед, вычищенный от пыли ещё на рассвете, и беззлобно бросает: — Длинноногий ублюдок. — Тормоз, — мягко отмахивается Хэ Тянь. — Доедем до супермаркета? Я хочу есть. — Сначала нам нужно кое-куда съездить. Ты когда-нибудь катался на велике? — Я вообще-то тоже был ребёнком, — невзначай замечает Хэ Тянь, перехватывает многозначительный взгляд Шаня. Грустно разводит руками, признавая поражение, и спрашивает: — И как ты понял? — Наугад. Бля, мне что, щас учить тебя? — Разберусь, всё в порядке. Боже, я ведь правда никогда не катался на нём. Как я сам не додумался предложить… Они выгоняют велосипеды, и Шань запирает гараж. Боковым зрением улавливает, что в окне мамы горит гирлянда. Проснулась, значит. Нужно торопиться. Шань тащится вперед, мысленно ругаясь: «Недавно по шею в воде, теперь по колено в снегу. Ещё и на этом велике. Он же, пидор такой, развалится через три секунды. Превосходно, блядь». А от лица Хэ Тяня исходит сияние. Он катастрофически счастлив, и Шаню немного не по себе. Чё за реакция на ржавчину? Когда они доезжают до дерева у перекрёстка, Хэ Тянь уже весь в снегу и синяках. Проблема родительских велосипедов в том, что педали бешено крутятся во все стороны, и нужно снизить скорость, чтобы остановиться. Шань тормозит с трудом и матом, а Хэ Тянь покорно летит в сугроб. — Ты как машину водишь? — спрашивает запыхавшийся Шань. Хэ Тянь отряхивается от снежинок и смеётся: — Я думал, что нет ничего сложнее в этом мире, чем споры с тобой, но ошибся. И что мы тут делаем? — Пацаны, пацаны! Бля, осторожно, пацаны! Шань даже не успевает моргнуть, как Хэ Тяня сносит с ног нечто пушистое, покрасневшее и орущее. Розовый велосипед – чужой, – влетает в дерево. Шань инстинктивно дёргается назад, а Хэ Тянь смеётся ещё громче. На нём мохнатым сгустком бешенства валяется Цзянь, одетый в кучу мягкой одежды: шапка с дебильным помпоном, лохматые варежки, горнолыжный костюм. Они обнимаются, и кричат друг на друга, и обнимаются, и бодаются. И всё ещё обнимаются. — Когда ты прилетел со своего острова? — скомкано спрашивает Хэ Тянь. — Я думал, что не увижу тебя до весны. — Мне надоели кокосы и бананы, а тут столько снега! Можно же есть сосульки! Чжань осторожно подъезжает к Шаню, кивает: — Привет. — Йо. Крутая куртка. — Классный шарф. Чжань — отличный парень на спортивном велосипеде. Ему не подходит ни одна шапка, поэтому он тупо набрасывает капюшон на голову. Шань предлагает ему жвачку. Вместе они молча наблюдают за шутливой дракой, разжёвывая виноградные пластинки. Позавчера он предложил Чжаню покататься. Только Чжаню. Затем Цзянь каким-то таинственным способом узнал номер Шаня, позвонил, накричал, что тоже хочет «потусить с ними со всеми», и отключился. И вот они здесь. Все вместе. — Так как ты свалил с острова? У тебя же там процедуры, всё такое. — Мне пришлось соврать всем буквально обо всём, так что мою больную спинку придётся потом долечивать, — Цзянь торопливо бредёт к Шаню, приговаривая: — Обнимашки! Обнимашки! Обнимашки! — Я не обнимаюсь, — перечит Шань. — Лжёт, — предательски улыбается Хэ Тянь. И Цзянь с разбега набрасывается на шею Шаня. От него несёт клубничным молоком – невероятно химозная штука, – и коричневым сахаром. Шань неосознанно морщится, но на объятия отвечает. Не отвяжется ведь, ну. Цзянь едва ли не растекается по его рукам, покалывая кожу своей шапкой с дебильным помпоном, лохматыми варежками и горнолыжным костюмом. Чжань бесстрастно комментирует: — Заканчивайте, скоро стемнеет. Цзянь распыляет детской радостью и слюнями: — Я съел коричную булочку и батончик с сушёными ягодами и готов покорять заснеженные улицы! Он забирается на расцарапанный велосипед, и Шань незаметно стреляет взглядом по лицу Хэ Тяня. Рожа довольная. Цзяня не было в городе три месяца, а Чжань без него практически не выходил на улицу. Хэ Тянь почему-то скучал по этим придуркам. Теперь он по полной отрывается на них, въезжая в колёса, сдирая кожу с рук и называя всех без разбора лузерами. А Шаню отчего-то становится легче. Смеркается. Кататься по льду под песни из фильма taxi — неплохая тема. Шань в итоге разбивает подбородок, Хэ Тянь отделывается кровоточащим носом. Истерзанные, уставшие, жутко голодные, они решают завалиться в паб и хорошенько набить желудки. Цзянь блестит зубами: — Приглашаю всех на свидание, где мы будем поедать вонтоны с креветочным фаршем! Там, куда мы поедем, работает мой дядя. Я выпрошу немножко алкоголя. Своим он наливает, точно вам говорю. В заведении тепло. Над головой звенит железный колокольчик, когда Хэ Тянь задевает его своей башкой. С волос моментально слетает куча магических снежинок, и Шань отворачивается. Взять бы ледоруб и раскроить ему череп, чтобы он перестал травить мир чёртовым ментолом. Ему наверняка не будет больно. Шань с трудом снимает верхнюю одежду и бросает куртку на вешалку, когда Цзянь восторженно замечает: — У тебя прикольный свитер! Зелёненький! Мне нравится, тебе идёт. — Пасибо, ага, — неловко кивает Шань. Шань садится около обшарпанной стены, и Хэ Тянь тут же оказывается рядом, совсем под боком. Запах его волос закручивается в глотке. В принципе, ледоруб можно заменить столовыми приборами. — Привет, ребята, — дядя Цзяня похож на гориллу в фартуке. Мило. — Проголодались? А ты кто, пацан? Он прищуренно смотрит на Шаня. Будто не верит, что ненормальный, но более-менее разумный Цзянь может дружить с таким веснушчатым гопником. Многих людей тошнит от первого взгляда на Шаня. Но он не кусается. Сразу перегрызает глотку, если надо. А Хэ Тянь вдруг аккуратно треплет его по макушке, зарываясь в рыжие волосы и получая кулак под рёбра. На сдавленном выдохе бормочет: — Это Шань, он, э… Чжань говорит: — Мо. — Мо! — подхватывает Хэ Тянь, будто фамилия сразу многое проясняет. — Мо Гуань Шань. — Лань? — Шань, — повторяет Цзянь. — Дядь, ты уже совсем оглох. Заканчивай играть в видеоигры и принеси нам свою фирменную жратву. Мы сейчас подохнем от жажды и голода. — Не смей так отвратительно заказывать мои фирменные блюда, — шутливо, но грозно говорит дядя Цзяня. — Вонтоны и острый суп? — И пиво. Дядя-горилла не удивляется просьбе. Только лохматит в руках край фартука, издевательски спрашивая: — Не рано? — Уже шесть вечера, — лыбится Цзянь. У Хэ Тяня шершавые руки. Он задевает локтем предплечье Шаня, когда поднимает стакан или зачёрпывает ложку перчёного супа. Свитер аж магнитится. Шань хлебает пиво tsingtao и лихорадочно пытается избавиться от желания прижаться к тёплой руке. Он пару раз жмурится, чтобы стало легче дышать. Хэ Тянь, паскуда такая, замечает всё. Каждую деталь. И беспощадно нагло кладёт ладонь на бедро Шаня. Они сидят слишком близко. Никто не замечает, как двигается его рука, разглаживая швы на джинсах, трогая, трогая, трогая. Он не доходит даже до внутренней стороны бёдер. Просто… дотрагивается. Он прикасается так, словно хочет что-то почувствовать под своими руками, ничего больше. Хэ Тянь допивает пиво и смотрит на Шаня прямо, без тени былого интимного подтекста. Нихуя в этом взгляде нет. Почему-то. Сплошь и рядом в блеске его глаз разочарование дохлой рыбы. Это напрягает чуть меньше, чем недавняя гиперактивность вперемешку с радостью, потому что это… привычно. И до ненависти неприятно. Поэтому Шань рывком поднимает колено, прибивая ладонь Хэ Тяня к столу. Говорит: — Ой. Дёрнулся. Хэ Тянь стискивает зубы, доедая любые признаки вскрика. — Пиво ударило в голову? — тут же спрашивает Чжань под грустнеющий взгляд Цзяня, потому что следующее предложение ему не нравится: — Мы можем попросить счёт и пойти домой. — Не, всё нормально. Не парься. Глаза Хэ Тяня кипят от боли, и Шань слышит, как похрустывают кости его руки. Будто спички. А оболочка радужки напоминает кедровое болото: вязкое, страшное, но снова сияющее. Ёбаный любитель приключений и злобы. Шань тщательно вжимает его ладонь в столешницу — и отпускает только тогда, когда Хэ Тянь принимается жутко кашлять. Слышно, как вибрирует его грудь. На секунду мерещится, что у него зубы перемазаны кровью, и Шаню резко становится не по себе. Будто между его дёсен лопнул пакетик с ржавой краской. — Сейчас вернусь. — Куда ты? — Нужно освежиться. Хэ Тянь шатко поднимается, накрывая рот рукой, зачёсывая назад мокрые волосы – которые пропитаны Ян-Майеном, – и скрывается в туалете. Шань старается не рвануть за ним. — Я говорил, что суп чересчур острый, — вздыхает Чжань. — Что-то не так, — Цзянь, пьяный и впервые на памяти всего человечества хмурый, пялится на следы крови. Те вкривь разбрызганы по столу. Всё-таки не показалось. — Шань, он ничего не принимает? У него лоб был красным. От крови, я имею в виду. Он что, кровью потеет? Он либо превращается в вампира, либо тайно жрёт химические вещества, а потом идёт втихаря блевать. Цзянь накидался пивом. Теперь он буквально сочится хмелем и идеями о загадочном состоянии Хэ Тяня, а Шань сидит и не понимает, как мог не заметить кровь где-то, помимо его пасти. — Рыжуля, давай. Рассказывай. — Я не в курсе, ясно? — У тебя есть глазёнки, — перечит Цзянь. — И я не верю, что ты не разглядел кровь на его теле. Ты ж минутами буравишь его глазёнками. Чжань копошится в бумажнике, пересчитывает цифры на чеке, бормочет: — Перестань повторять это слово. — Какое? — Ты понял меня. — О, ладненько. Шань тоже здорово напился. Он не в силах отдёрнуть руку от пальцев Цзяня, сцепившихся на его рукаве. Не может запустить свой мозг, не хочет перестать думать о дурацких – до липкого страшных, – версиях о Хэ Тяне. — Давай начистоту, — задумчиво тянет Цзянь. — Я думаю, он потомок Дракулы. Шань аж давится слюной, возвращаясь в реальность. Дьявол в аду наверняка охуевает с эгоизма Хэ Тяня — как можно уходить в тот момент, когда Цзянь начинает безостановочно сыпать на их головы всякую чепуху? — Пойду покурю. — Эй, — шипит Цзянь, — не так громко! Дядя не должен тебя запалить, понял? Понял? Ты понял? — Я, блядь, не тупой, — рассеянно отмахивается Шань. Он пробирается мимо стойки и выскальзывает на улицу в одном глупом свитере. Хэ Тянь, конечно, оказывается там же. Сидит на велосипеде, болтая ногой и рассматривая сгустки звёздной мешанины наверху. — Ты хоть жратву оплати, — говорит Шань, подкуривает сигарету. Хэ Тянь вздрагивает. Подумать только — он реально испугался. Хэ Тянь неторопливо клонит голову вбок, стряхивая с волос снежинки. Спокойно отвечает: — Не хочу возвращаться. — Ага. Будь ледоруб под рукой, Шань разбил бы чей-то череп. Хэ Тянь раскачивается на раме велосипеда, оставляя сигарету пылиться во рту. Под глазами сетка рубиновых ссадин, как после массового убийства зверей: он царапал лицо. Вычищал усталость и кровь, наверное. Ледоруб пришёлся бы очень кстати. А в ответ наверняка прозвучит маниакальное: ну, руби, мне больше не больно. Хэ Тянь несмело говорит: — Нам очень сильно надо торопиться. И добавляет: — Пойдём домой. Я сделаю нам какао. У меня вроде бы есть какой-то фильм, не помню. Шань понимает, что с ментолом перемешана бесконечная тревога. Он находит Цзяня, ужирающегося до тошноты около барной стойки. Чжань, видимо, решает возглавить их маленькую компанию, потому что едва может ровно стоять. — Вот бабло, — Шань пихает деньги в лапу дяди Цзяня, кивает: — Бывайте, придурки. — Пока-пока-а! Путь до студии близкий, но Шань ловит кислотные вертолёты и с трудом удерживает велосипед. Хэ Тянь тащится рядом с ним. Поддерживает за плечо, периодически получая кулаком по локтю. Шаня мотает не по-детски. Он старается перестать дрожать и прожигать всё весёлое, что накопилось небольшими дозами у него там, в сердце. Но его внутренности безостановочно вращаются в блендере, и безмятежность перерубается в мусоропроводе. А мир вокруг такой чистый и красивый. Хэ Тянь криво улыбается краем рта: — Этой ночью я понял, что ты не разучился удивлять. — Отвянь. — Мне правда понравилось. Прости, — говорит он как-то слишком серьёзно, — что испоганил всё. Я вдруг… потерял настроение. — Да забей. Починю велики, и после каникул прокатимся до границы города. Хэ Тянь счастливо улыбается. Они затаскивают мамину и папину рухлядь на двадцатый этаж и вваливаются в студию вместе с грохотом и чьим-то визгливым писком. — О, боже, Май… я совсем забыл о тебе. Шань огибает тело Хэ Тяня, валяющееся на ковре, и сдирает с плеч тяжёлую куртку. Добирается до раковины и вливает в желудок три кружки воды. Дышит, кашляет, дышит. Возвращается. Хэ Тянь, глухо смеющийся и задыхающийся от нехватки кислорода, тискает в руках самого уродливого котёнка мира. Вокруг них разбросаны игрушки для животных и одежда. Искусанные костяшки рук Хэ Тяня шерстят голову котёнка. — Эй, это Майки, — его голос шуршит, истекая нежностью. — Майки, это Шань. Мой придурок. — Слышь. — Скоро будет твоим придурком, — невозмутимо продолжает он болтать со зверьком. — Ты бы с именем для начала определился, придурок. Вставай, пол холодный. Хэ Тянь позволяет котёнку бродить по его ногам, склоняется над кошачьим ухом, говорит: — Меня он не любит, а в тебя у него будет время втрескаться.  Шань тщательно делает вид, что не слышит. Он заваливается на кровать, как делал это десятки раз, когда они собирались здесь с парнями, рубились в приставку и обогащали холодильник Хэ Тяня коробками с едой. Простыни шершавые. Как обычно, в общем-то. Хэ Тянь осторожно ложится рядом, прилипает взглядом к потолку. За окном тихо идёт снег. По бедру Шаня таскается Май, но ему слишком лень сбрасывать кота с себя. Он лишь прислоняется щекой к одеялу и спрашивает, уткнувшись в руку: — Уже придумал желание? — Их сотни. Я думал о походе в заброшенный дом или об ограблении банка, но не хочу, чтобы нам переломали ноги. Они ещё в первый день знали, что травмы будут. У Шаня разбит подбородок, у Хэ Тяня кровоточит нос. — Шань? — Чего? — Я слышу, как ты засыпаешь. Это мило. Спи. Шань проваливается в болото ментола. В глубины острова, в ёбаное одеяло. С улицы доносится лай собак, а дыхание Хэ Тяня – или котёнка, – всё равно бесит больше. Но Шаню экстремально комфортно. В момент отключки он улавливает бормотание, направленное в пустоту: — Ладно, возможно, у меня проблема.  Шань вырубается под слоем свежести и стирального порошка. То ли дом пахнет Хэ Тянем, то ли Хэ Тянь — домом.