LL

Ты оставила корзину с бельём в ванной незапертой. Обычная беспечность, ничего особенного. Но он заметил. Бейонд Бёздей никогда не входил в чужие квартиры как нормальные воры — шумно, торопливо, с фонариком в зубах. Он двигался как тень, которую кто-то забыл выключить. Дверь балкона осталась приоткрытой ровно настолько, насколько ты её обычно приоткрываешь, когда куришь перед сном. Он это запомнил ещё две недели назад. В квартире пахло тобой: шампунь с вишней, немного пота после долгого дня, ткань, которая весь день прижималась к коже между ног. ББ задержался у порога спальни, наклонил голову, будто прислушиваясь к твоему дыханию за стеной. Ровное. Глубокое. Ты спишь. Он опустился на корточки перед корзиной. Пальцы в чёрных нитриловых перчатках (всегда перчатки — отпечатки для него как чужие автографы) медленно, почти ласково перебирают кружево, хлопок, шёлк. Он не ищет «самые сексуальные». Ему не важно, выглядят ли они дорого или дёшево. Ему важно, какие из них носились дольше всех. Нашёл. Тёмно-вишнёвые, с чуть растянутой резинкой, посредине — уже не яркое, а приглушённое, въевшееся пятно твоей естественной влаги и запаха целого дня. ББ поднёс их к лицу, не разворачивая полностью — только прижал к носу и рту, глубоко, медленно втягивая воздух через ткань. Зрачки расширились моментально. Он издал звук — не стон, не вздох, а что-то среднее между хриплым выдохом и подавленным смешком. Ноздри дрожали. Он вдыхал так, будто это был последний кислород на земле. Потом опустился спиной к стене, прямо на пол ванной, раздвинул длинные ноги в чёрных джинсах. Трусики так и остались прижатыми к его лицу — теперь уже полностью закрывая нос и рот, как импровизированная маска. Другой рукой он расстегнул ширинку — движения резкие, почти злые на себя. Член уже стоял, болезненно напряжённый, головка блестела. Он не стал снимать перчатку с той руки, которой держал твои трусики — только перехватил их между пальцами и обмотал вокруг ствола, липкой стороной внутрь, той, что касалась тебя весь день.Медленно провёл по всей длине. Раз. Два. Ткань цеплялась, чуть скрипела от трения. Он зажмурился, втягивая твой запах прямо через ткань, которой теперь дрочил. Движения становились быстрее, жёстче. Бёдра подрагивали. Пальцы другой руки впились в собственное бедро так, что даже через джинсы остались следы. Он не произносил твоё имя. Он вообще почти ничего не произносил. Только хриплые, рваные выдохи сквозь твои трусики и один-единственный раз — очень тихо, почти шёпотом, когда уже подкатывало:«…вкуснее, чем я думал…» Кончил он резко, без предупреждения — сперма брызнула на ткань, на пальцы в перчатке, на пол между его ног. Несколько капель попали на вишнёвую резинку. Он смотрел на это несколько секунд, тяжело дыша, потом медленно, почти нежно размазал кончиками пальцев твою влагу и свою сперму по ткани, втирая глубже. Потом аккуратно сложил трусики обратно в корзину — ровно так, как они лежали до этого. Ни складочки не изменилось. Он поднялся. Посмотрел на своё отражение в зеркале — бледное лицо, расширенные глаза, губы искусанные до крови. Улыбнулся. Очень тонко. Очень нехорошо. И вышел так же тихо, как пришёл. На следующее утро ты достанешь из корзины те самые вишнёвые трусики и почувствуешь, что они какие-то… тяжелее, чем вчера. Чуть влажные в середине. С едва уловимым чужим запахом — сладковато-гнилостным, как переспелые фрукты, оставленные на солнце. Ты, скорее всего, решишь, что просто показалось. А он уже будет сидеть в своей комнате в нескольких кварталах от тебя, с теми же трусиками (вторую пару он всё-таки забрал), прижатыми к лицу, и думать, сколько ещё дней он сможет терпеть, прежде чем вернётся за следующим «трофеем».