Руины разбитых городов.

И пока безудержно крутится серебряное веретено судьбы, потоки жизни будут бить смертоносным водопадом, не щадящим ничего на своём пути.

      Гермиона Джин Грейнджер не могла — не должна была — жаловаться на свою жизнь. У нее было все, что только может пожелать человек: семья с живыми родителями, близкие друзья, которые никогда ее не предадут, светлая голова, умение учиться, приобретающее привлекательные черты лицо в отражении зеркала и, самое главное, текущая по венам магия. У нее было абсолютно все, чего может желать человек.       Но это показательно. С привкусом фальши.       Гермиона сама — фальшивая, придуманная оболочка. Специально подобранный, выверенный годами образ, которым она обманывает окружающих ее людей. Которым она обманывает себя.       Яснее всего это ощущается в те недели, что она проводит дома.       Здесь все — ложь. Бесспорно, красивая, привлекательная, так и просящая поверить в нее, но ложь. Гермиона обман не любила, не переносила, ощущая на интуитивном уровне, уже давно впитав его горький привкус в кровь, но сама раз из раза возвращалась в это болото.       Мама с детства говорила, что ложь во благо — вовсе и не ложь, а сокрытие некоторых фактов.       Гермиона помнила тот первый раз, когда они говорили на «серьёзные темы» о вранье. Она тогда стояла девятилетней крошкой на старой лестничной площадке их прошлого и обшарпанного дома, мрачно глядела в коридор, освещенный светом тусклой и грязной лампочки.       За окном разлилась ночь, все хорошие и послушные дети давным-давно видели десятый сон. Только Гермиона не спала и молча, боясь пошевелиться, во все глаза смотрела на то, как мама милуется с каким-то незнакомцем, проводит рукой по его коротко стриженным волосам и поправляет пиджак, бережно стряхивая невидимые пылинки, пока он придерживает ее за осиную талию.       Джин Грейнджер всегда была очень красивой и привлекательной. Такие женщины, как она, били сердца от скуки, пронзали острыми взглядами и топтали каблуками, дуя губы на не те цветы, принесенные в подарок. Мужчины голову теряли от ее улыбки, ямочек в уголках рта, бирюзовых глаз, глядящих на все вокруг с искрящимися огоньками смеха. Папа говорил, что в эти глаза и влюбился.       Говорил-говорил-говорил, повторял до какого-то определенного момента. Кажется, Гермионе было лет семь, когда она заметила, что нет в усталых взорах отца былого восхищения женой, что его командировки и курсы стали длиться чуть ли не месяцами, что обручальное кольцо исчезло с пальца, поселившись на полке в ванной комнате.       Первое время мама плакала, утайкой поправляя потекший макияж и подкрашивая ресницы черной тушью. Гермиона часто слышала тихие всхлипы по ночам, когда ходила на кухню за водой, только отложив очередную книгу. Она помнила, как сжималось сердце от боли и переживаний, а еще совсем-совсем детский мозг считал, что это из-за нее.       Просто она была непослушной, вот и все. Если бы она изменилась, стала тихой, как мышка, прилежной и умной, все было бы как раньше. Папа перестал бы пропадать так надолго, а, возвращаясь, запираться в своем кабинете, изредка выходя и трепля волосы маленькой дочурки, затаившейся в углу большого дивана с книжкой. И мама перестала бы рыдать, вновь рассмеялась, задорно чмокнув Гермиону в щечку, с хитрецой сверкая глазами позвала бы на кухню готовить что-то к приходу мужа.       Так думала маленькая Гермиона, она искренне верила в эту мысль, взращивая ее в себе и переплетаясь с ней, стараясь сделать все, чтобы тихие семейные вечера вновь вернулись в жизнь Грейнджеров.       А потом мама вернулась домой с мужчиной. Он с азартом и непонятным для ребенка пугающим желанием глядел в ее похолодевшие глаза и, будто щенок, ловил каждую хвалебную улыбку. Только вот, улыбка была другой — надменная и величественная, она ни в какое сравнение не шла с той, что раньше цвела на нежно-розовых губах.       Гермиона помнит, как мама обернулась на ее тихий мышиный всхлип, теряя маску холодной и неприступной красавицы, позволяя всего на секунду гримасе ужаса проявиться на лице. Миг — и та быстро сменяется пустотой. Джин отрывает руки от груди ухажера, словно бьется о его кожу током, замирает в оцепенении, быстро раздумывает над дальнейшими действиями и спешно поднимается к дочери, садясь перед ней на ступеньку и беря за теплую ладошку.       Мама смотрит так устало, что в горле встает ком. Она прикладывает детские пальчики к своим губам и оставляет на них невесомый поцелуй. С серьезностью размышляя над каждым звучащим словом, она медленно произносит какую-то утешающую реплику, после чего, поняв, что это сейчас не самое важное, просит ничего не рассказывать отцу. Потому что «он расстроится, Гермиона».       Лампочка все так же дребезжала, освещая удивленное лицо мужчины, не знавшего, куда деть руки, горящие после прикосновений к мягкой коже Джин. Во все глаза глядя на него, Гермиона чувствовала, как нижняя губа предательски дрожит, и на подкорку записываются, вбиваются с силой слова матери. Та правильно расставила точки давления.       Гермиона терпеть не могла расстраивать родителей.       Кажется, на всю жизнь запомнив то немое повиновение мужчины, погрустневший взор, когда мама зло велела ему убираться прочь, даже не оборачиваясь и не забирая цветы, Гермиона поняла, что никакой любви не существует. Все те детские сказки перед сном стали казаться выдуманной и нереалистичной картинкой, созданной специально для детей зачерствевшими серыми взрослыми.       Те хотели убедить их верить в существовании чего-то хорошего в этом дрянном и грязном мире. Но все ожидания и идеалы маленькой Гермионы рухнули с треском, грохотом и оставили после себя лишь столп поднявшейся пыли.       На развалинах готовилась выстраивать себя новая девочка.       С того самого вечера, навсегда отложившегося в памяти, она постоянно лгала обоим родителям. Ослепительно-ярко улыбалась отцу, гуляя с ним под руку в парке, слушая шелест листьев и щебетание птиц, вместе ища какой-то томик в библиотеке или споря об изречении писателя. Виртуозно и искренне веря в каждое слово, лгала маме, интересовавшейся про мужа, пока тот просил, целуя в щеку, молчать. У него рубашки были испачканы в чужой помаде, а на фотографиях телефона стояла незнакомая Гермионе девушка.       Оба родителя друг другу врали, втягивая в эту ложь и ее. Почему нельзя было разойтись или просто поговорить, Гермиона не знала. Она до сих пор не понимала, в чем была проблема ее семьи. Что стало причиной такого дикого и жуткого для обычных людей лицемерия, приклеившегося к ним новой ролью и прилипшего надоедливой мухой, испачкавшей лапки в варенье?       Когда-нибудь ведь этому придет конец? Все в мире смертно, и их фальшиво-счастливая семья тоже не продержится долго. Прикрывая глаза, Гермиона как будто слышит хруст выстроенной ими сказки. Вот-вот сломается.       — Дорогая, не поможешь мне с пирогом? — голос Джин мелодичной трелью взвился в воздух, переливаясь в свете яркого летнего солнца.       Ложь забивает легкие. Гермиона бросает презрительный взгляд на дверной проем — с каждым годом ей все сложнее находиться рядом с родителями и не выказывать бурлящего под кожей отвращения к ним.       — Мне… мне надо идти, — дышать. Гермионе нужен свежий воздух, кислород в крови. Ей нужно соскрести с себя эту идиотскую ложь. — Прости, — громко сглотнув, сдавленно пробормотала она и сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу, оставляя следы-полумесяцы, — Гарри вместе с родственниками останавливается неподалеку. Мы договорились встретиться в парке.       На секунду лязг посуды в кухне стих. Только масло кипело и стреляло на новой сковородке. Терявшая всю былую храбрость в присутствии родителей, Гермиона прикрыла глаза, отсчитывая несколько секунд и вслушиваясь в тихое фырканье Джин. Наклонила голову, ожидая ответа и нервно прикусывая потрескавшиеся губы, изредка переводя взгляд на лампочку в коридоре.       — Конечно, иди. Тебя ждать на ужин? — снова послышался голос миссис Грейнджер, в котором появились погрустневшие нотки.       Горько усмехаясь, Гермиона покачала головой, зная, что так она пытается задержать ее дома и усадить за стол рядышком с собой. Гермиона не любила такие ужины, она чувствовала себя предательницей, которую кинули в грязь, растоптали и втерли комки лжи жесткой мочалкой под кожу, не позволяя отмыться холодной водой, щиплющей кровавые царапины.       — Нет, думаю нет.       — Сейчас ты слишком сильно напоминаешь Джона, — обиженно бросила Джин, со стуком ставя кастрюлю на стол и включая сильный напор воды, бегущей из недавно замененного крана.       Гермиона отрицательно мотнула головой, стараясь выкинуть ее слова, ее голос, ее саму из ушей, и выбежала на улицу, растирая ладонями щеки.       О, какая же глупая-глупая-глупая ситуация! Она снова чувствует себя виноватой из-за того, что приняла факт измен обеих сторон и смирилась, посчитав, что такая жизнь нормальна.       Гермиона нервно расправила трепыхающееся на ветру платье, и прикрыла глаза. Гарри, конечно же, не приезжал, страдая из-за смерти любимого крестного. Как же она хотела сейчас оказаться рядом с ним, а не в этом давящем на нее, медленно убивающем и отравляющем доме, просто взять друга за руку, выслушать все его переживания и поддерживающе улыбнуться в ответ!       Но родители отказались отпускать ее одну в поездку, волнуясь за ситуацию в мире магии, о которой Гермиона частично рассказала, приехав домой с перебинтованным телом - стычка в Отделе Тайн до сих пор напоминала о себе ноющей болью под ребрами, когда Гермиона резко поворачивалась или неудобно ложилась, - но ни один из старших Грейнджеров не собирался выделять хотя бы немного времени на помощь дочери.       Гермиона оборачивается на дом и не может отыскать в душе любви, которую должна была бы испытывать. Она была черствой предательницей, тем человеком, которого презирала. Она ненавидела саму себя за ложь родителям, за притворства и улыбки друзьям, когда говорила, что в семье все прекрасно, и живут они в красочном замке посреди радуги, держа в загоне единорогов.       Иногда так хотелось закричать на улице, проорать в небо накопившиеся под языком ругательства, высказать все, просто разрыдаться у кого-то на плече, но, оглядываясь по сторонам в следующую секунду, Гермиона понимала, что людям вокруг плевать на их проблему.       А у друзей в тот самый момент, когда она открывала рот, случалось несчастье посильнее, и они забывали о ее нуждах и переживаниях.       Бред, все это бред. Конечно же, они не забывали, они искренне переживали за нее. Просто у Гермионы никогда не хватало сил вслух признаться в том, что она живет в фальшивом спектакле и проводит лето в потрепанных декорациях с людьми, которых она любит до потери пульса и одновременно ненавидит так же сильно.       Палящее солнце, плавящее асфальт и пытающееся ослепить своей яркостью, шум газонокосилки соседа Боба, обливающегося потом, но упорно продолжающего свою работу, шелест листьев над головой и теплый ветерок, пытающийся ненароком задрать юбку легкого сарафана. Все это было самой настоящей глупостью, игрой.       Все эти люди вокруг играли в дешевом театре грехов, увлеченные собственной ролью настолько, что не слышали насмешек и свиста зрителей. Все они сжились со своими масками, теперь боясь отодрать их от изуродованных лиц.       Гермиона медленно шла по улице, бросая скупые взгляды по сторонам и считая шаги. Она не могла содрать свою маску, сколько бы ни пыталась. Стоя вечерами возле зеркала в ванной, она долгими мучительными минутами досконально изучала свое тело, ища тот самый оторванный уголок, дернув за который сможет обнажить себя настоящую.       Но она ничего не находила, чувствуя лишь то, как кружится голова, а в ней стучит всего одно слово: «лгунья».       Она хуже слуг Темного Лорда, ведь они не скрывают дурные наклонности, не лгут всем вокруг, строя из себя белых и пушистых. Она хуже их, она уже на дне.       Сколько бы Гермиона не пыталась оттолкнуться от него, вырваться из объятий пучины ненависти, искрящейся между родителями, ничего не выходило. Ее затягивало все ниже, водоросли крепче окутывали икры, воздух кончался.       Она больше не могла вздохнуть, она задыхалась в обмане. Гермиона самолично толкнула себя с причала в бушующую стихию, она тонула по своей вине. Никто кроме нее не был виновен в произошедшем.       Ее потерянный и затравленный взгляд, метавшийся от дома к дому, от лица к лицу в поисках несуществующей поддержки, упал на заросший парк. Сквозь шум машин, гомон толпы, крики животных и ритм музыки, доносящейся из открытых окон, она услышала тихий скрип.       Гермиона искала в этом мире, полном людей, помощи, но не дождалась ее, потому что никто, совершенно никто и не думал о ком-то другом, кроме себя. Идиотская привычка человека ставить свои проблемы выше других.       И вот сейчас перед глазами мелькнула непонятная надежда, а в голове образовалась пустота, медленно заполнявшая и отключавшая все мысли, затуманивавшая рассудок и проводившая затупленным лезвием по горлу Гермионы.       Придерживая ладонями юбку, она бросилась к парку. Не глядя по сторонам, не обращая совершенно никакого внимания на что-то помимо скрипа, она неслась все глубже и глубже в заросли.       Ветер свободолюбиво трепал волнистые волосы, но, не дожидаясь ответной реакции, принимался озлобленно швырять их из стороны в сторону, ударяя по раскрасневшимся щекам и спине.       Гермиона мельком оглядывалась, подмечая, но не запоминая новые витки заросшей тропинки, корни деревьев, покрытые мхом и выглядывающие из-под треснувших остатков тротуара, тихое щебетание птиц где-то в темно-зеленых душистых кронах. Заброшенный, безлюдный парк казался порталом к миру природы, миру идеальному. Горячим, плавленым воздухом в людском, тревожном, не замолкающем и вечно спешащем мире растекался июль, и Гермиона, проведшая с семьей совсем немного времени, уже чувствовала райское блаженство в одиночестве. Незнакомый ей парк, напоминавший выдернутый откуда-то издалека лес, был маленькой манящей тайной.       Она притормозила, останавливаясь.       Скрип раздавался совсем рядом, как бы это странно и ненормально не звучало, но она чувствовала его какой-то дальней частичкой прогнившей души. Она точно знала, что должна найти его источник. Это говорила… интуиция?       Замерев, Гермиона сжала ладони, царапая ногтями кожу. Скрип прокалывал пустоту в голове маленькими иголочками, та сдувалась, выпуская кислород, заполняющий легкие тонущей волшебницы.       Мерлин, что она делает?       — Ты быстро меня нашла, — тихий голос, бархатно прозвучавший за спиной и спугнувший черного ворона, взлетевшего с противным карканьем с ветки, заставил Гермиону вздрогнуть и обернуться, замахиваясь рукой в непроизвольном жесте защиты.       Но кулак рассек воздух, не найдя загадочного незнакомца.       — Как ты попала сюда? — слабый порыв ветра защекотал волосы.       Гермиона почувствовала, как руки начинают трястись. Мозг лихорадочно соображал, что делать. У нее не было с собой даже волшебной палочки, чтобы защититься!       — Кто ты? — преодолевая страх, сковавший горло, прохрипела она, оборачиваясь, но никого не замечая. — Где ты?       Она замерла, ожидая ответа, которого не последовало. Место манило ее, просило остаться, но пальцы дрожали и дыхание сбивалось под давлением вопящего об опасности инстинкта самосохранения. Гермиона понимала, что стоит убираться отсюда скорее, но что-то жадно вцепилось в ее ноги, наливая их неподъемным свинцом.       Тело будто воспротивилось возвращению в дом, обтянутый липкой жижей лжи и предательства, так что она лишь сжала кулаки, громко выдыхая. Всему происходящему наверняка можно найти объяснение, если только унять панику, пытающуюся поднять голову, закованную в цепи, и выплюнуть из себя яд страха.       Сглотнув, Гермиона скосила глаза влево, в сторону облезлых белых качель, покачивающихся от усилившегося ветра. Туда-сюда, туда-сюда. Мучительный скрип, который привел ее к этому странному месту, разрезал уши, но Гермиона даже не дернулась, завороженно оглядывая ржавчину.       Ее сюда что-то тянуло, впиваясь в сердце. Внутри появилось ощущение, что она шла к этому парку всю жизнь. Брела по тропинке судьбы, выполняя свое предназначение.       Порывы ветра хлестали волосы, шум листвы превращался в пугающий ропот.       Сделав несколько шагов вперед, Гермиона прикоснулась дрожащими от неведомого предвкушения пальцами к собственным щекам, замирая.       Природа вокруг будто взбесилась: сквозь неизвестно когда успевшие затянуть небосвод пеленой тучи вырвался раскатистый гром. Вздрогнув, Гермиона сморгнула завороженную дымку дурмана с глаз и качнула головой, стараясь вытряхнуть себя из ощущения транса и прийти в чувство.       Она оторвала тяжелый взгляд от скрипящих качелей и возвела к небу. Постоянно убирая подвластные непослушному ветру волосы от лица, настойчиво лезшие в рот и остающиеся на языке с привкусом склизкой горечи, медленно стекающей вниз по горлу, Гермиона с удивлением смотрела на облака.       Что-то ненормальное было во всем окружавшем ее и происходившем в этом парке. Ужасающее предчувствие щекотало легкие кончиком невидимого гусиного пера. Гермиона медленно провела языком по пересохшим и потрескавшимся губам, резко бросаясь прочь от скрипящих качель и разъяренных крон деревьев, прочь от корней, выпирающих, словно когтистые лапы чудовищ посреди заросшей дорожки, прочь от ветра, от неизвестного ей голоса, от магического дурмана, забившего легкие.       Гермиона бежала, жадно хватая ртом воздух, чувствуя, как тело горит изнутри, и этот огонь, будто бешеный пес, то набрасывается на нее, растекаясь по крови и измельчая кости, то поскуливает и успокаивается, позволяя ей на секунду почувствовать себя лучше и рвано вздохнуть.       Начался ливень. Яркие вспышки молний разверзали тьму вокруг, на мгновение освещая небо и так же быстро тая в воздухе. Гермионе казалось, что она слышит скрежет разрядов, спускающихся на землю.       Почему она бежала, испуганно оглядываясь назад, скользя подошвами по промокшей земле и вскрикивая, когда, не замечая, спотыкалась о корягу? Что так напугало ее, заставляя не глядя выскочить на проезжую часть?       Водитель резко затормозил, взвизгнули тормоза. Гермиона безумными глазами посмотрела на то, как он ругается, высовываясь из открытого окна и позволяя холодным каплям намочить его светлые волосы.       Тихий скрежет качелей вновь резанул по ушам, заставив ее сорваться с места и броситься прочь, не оборачиваясь на мужчину, выскочившего из салона и что-то крикнувшего ей вслед.       Прозрачные капли безжалостно разбивались об асфальт, собираясь в ручейки и стекая на дорогу, а оттуда — в канализацию. Одежда неприятно прилипала к телу, сандалии хлюпали, но Гермиона не останавливалась. Чужое присутствие в парке, скрип качелей и белые молнии, разрезающие вспышками небо, не выходили у нее из головы, перемешиваясь и становясь единой ослепительной картиной, сводившей ее с ума и вносившей в душу смуту.       Щурясь, Гермиона миновала несколько знакомых двориков и взбежала по ступенькам. Дверь из темного дерева приятно пахла лесом. Окно в кухню было открыто и, зачесав мокрой ладонью слипшиеся волосы, Гермиона смогла различить заливистый смех мамы и чей-то мужской голос. Слов было не разобрать.       Ощущая, как снова окунается в жижу вранья и предательств, Гермиона сжала пряди у корней и потянула их вверх, тяжело дыша. Привычное отвращение вновь сковало бегущее галопом сердце, но привыкшая к этому, она лишь рвано оглядела в последний раз улицу, пытаясь разглядеть сквозь стену дождя призрачный силуэт, казалось, преследовавший ее из парка.       Никого не заметив, Гермиона громко сглотнула и открыла дверь. Не удосужившись выжать одежду или снять обувь, она взлетела по лестнице в свою комнату, оставляя мокрые следы дождя и черной земли на вымытом недавно полу.       Со стуком захлопнув дверь, она сползла по ней и притянула колени к себе, бездумно глядя в окно. Непонятное волнение, щекотавшее легкие, исчезло, оставляя место воющему отчаянию где-то в желудке, разрывающему изнутри на части.