Баллада о любви цветка и волка

      Это чистой воды безумие — жертвовать собой ради другого. Но разве можно поступить иначе, когда сердце полно любовью?              И не в чарах вовсе дело, не в колдовстве ведьмачьем. А в том, что разве смог бы жить он, зная, что заплатил другой за него своей жизнью? Конечно же нет…              Ведь Лютик хотел счастья прежде всего Геральту, даже если у него самого его и не будет. И вышло так…       

***

      Ковирский монстр оказался весьма крупной гарпией. Да и не одной даже, а целой стаей, что наводила страху сразу на несколько деревень, небольшой городок поблизости и всех путников, что так или иначе проходили рядом с их гнездом. И заплатили за избавление от жутких тварей ведьмаку соразмерно, так что возвращались на юг с богатствами.              Лютик — верхом на новой лошадке, куда как моложе и красивее прежнего его конька, Геральт — в новой добротной куртке, что поскрипывала при движении и пахла свежей кожей. Не удивительно, что они привлекли внимание злых людей, которых в это время так много появилось на дорогах…              — Добрые люди, помогите! — из кустов на обочине почти под ноги лошадям метнулась простоволосая, в рваной одежде женщина с опухшим, местами желто-синим из-за синяков лицом. Дрожащие руки, которыми она запахивала на груди разорванную кофточку, были буро-красными, то ли от грязи, то ли от запекшейся крови. Она схватилась за повод Плотвы, упала на колени. — Добрый человек! Помоги!.. Сына убивают. Сына единственного!..              Геральт едва успел осадить лошадь, чтобы та не сбила с ног незнакомку:              — Что стряслось? — он не торопился спешиваться, но сведенные брови и почти неуловимое движение к кинжалу на поясе давали понять, что просто так мимо он не проедет. А хотя бы выслушает.              Лютик остановился тоже. Почему-то подумалось, что лучше бы им этого не делать: от незнакомки веяло непонятной опасностью, злостью хищника, несмотря на ее вид несчастной жертвы. Но даже если бы Лютик сказал об этом вслух, когда ведьмак его слушал?..              — Сына убивают! Там, за рощей. Я еле вырвалась, за помощью в деревню бегу… Помогите, люди добрые! Разбойники на нас напали. Мужа моего прямо в сердце… Меня вот… избили, хотели… обесчестить, но я вырвалась. А сын… Сынок там остался. Мучают его! — она рыдала, цеплялась за упряжь лошади, сапоги Геральта, падала на колени, поднималась, вновь падала в жидкую смесь из подтаявшего весеннего снега и глинистой земли.              Деревня и правда была недалеко. И женщина была похожа на жертву. Но что-то напрягало в ней Лютика. Что-то зудело, хоть он не мог понять, что именно. Геральта же, похоже, в ее облике ничего не смущало. Он оскалился, как когда был готов вступить в бой, тронул Плотву каблуком.              — Геральт! — Лютик окликнул его. Грудь пронзила непонятная боль. Страх. Нет, не просто страх, а уверенность в беде. — Не езжай! — Он все же должен был предпринять попытку удержать, хоть и знал, что это будет бесполезно.              Ведьмак обернулся, пригвоздил взглядом к месту:              — Тут будь. С ней вон… А я быстро! — он пустил Плотву с места в галоп, лошадь, поскальзываясь и хрипя, понеслась по раскисшей дороге. Лютик смотрел ведьмаку вслед и чувствовал, как что-то случается, что-то, что было не остановить уже.              Незнакомка осталась при нем. Упала в грязь, зарыдала. Лютик, как бы ни отворачивало его от нее сейчас, не мог оставить ее вот так вот. Спешился, погладив мимоходом свою лошадку, что беспокойно переминалась на месте, будто тоже чуяла беду, осторожно склонился к женщине:              — Ну-ну… не надо плакать. Геральт… он поможет. Все будет хорошо. Давайте… вот в сторонку с дороги, посидим. Хотите выпить? У меня есть… А то холодно, а вы совсем раздеты… — он осторожно повел несчастную с дороги к более-менее сухой обочине, обнимая ее за дрожащие плечи, кофточка ее распахнулась при ходьбе, и бард понял, что в ней было не так: синяки и ссадины, коими было покрыто ее лицо и тело, не были свежими. Им было уже несколько дней. Она не была жертвой, она была приманкой. Или… охотником.              Лютик, отпустив ее, метнулся обратно к своей лошадке, но было поздно. Внезапно откуда-то появились двое рослых парней, один замахнулся длинной и кривой палкой, сверкнул металл на конце ее, висок пронзило болью. Последнее, что увидел Лютик, перед тем как упасть, как с его лошадки срывают и бросают в грязный снег чехол с лютней.              

***

             Он очнулся от того, что кто-то с силой ударил его по бедру. Похоже, что сапогом. Боль пронзила всю правую половину тела, Лютик застонал, дернулся. Глаза никак не открывались, но он все же смог разлепить чем-то склеившиеся накрепко веки и более-менее рассмотреть место, где он находился.              Похоже оно было на какую-то поляну в лесу, по разные стороны которой горело несколько костров. В свете их, несмотря на уже сгустившиеся сумерки, были видны корявые деревья, густые кусты и фигуры людей, бродивших между. Несколько лошадей. Одна, находившаяся ближе всего, была определенно Плотвой. Она рвалась в сторону, но лишь хрипела и бросала кровавую пену, удилами раня себе рот: коротко и высоко привязанный к дереву повод не давал ей ни шанса освободиться.              Лютик попытался пошевелиться. Теперь боль пронзила затекшие плечи и руки, связанные за спиной. Он опустил взгляд вниз. Почти от самого горла и до паха через грудь несколько раз проходила веревка. И, судя по жесткому за спиной, он был привязан к массивному дереву. Ноги тоже были связаны. И босы. Новые сапоги исчезли, как и его куртка. На рубахе темные пятна. Кровь? Его? Или...              В животе похолодело. Где Геральт? Эта мысль пронзила сознание, и Лютик, насколько позволяла веревка, принялся вертеться по сторонам. Если его поймали подельники этой женщины, что так легко обманула их, то Геральт тоже должен быть где-то тут. Наверное, его тоже схватили, когда он помчался спасать несуществующего ребенка... Мысль о том, что его могли уже убить, заставила застонать, словно от боли.              — Нет... Нет-нет-нет! — зашептал Лютик тихо. Ему, трусу в общем-то, изнеженному барду было сейчас больно и страшно не за себя, о своем положении он уже забыл напрочь. А вот за того, кого он так любил, было жутко. Руки выворачивались в плечах, но Лютику было все равно на боль. Он пытался высмотреть друга на сумеречной поляне, поворачиваясь во все возможные стороны. — Геральт! — Он позвал его тихо, не особо уже, впрочем, надеясь, что тот откликнется. И ответ получил, конечно, совсем не тот, которого жаждал.              — Геральт, говоришь? Не поможет тебе твой Геральт! — над ним нагнулась давешняя женщина. Сейчас она была умыта, даже причесана, в новой, яркой кофте и куртке самого Лютика, золотой, парадной, что он надевал только на пиры у королей, на плечах. И совсем не напоминала жертву, а скорее жестокую хищницу. — Вон он, у деревца отдыхает. Мы думали его сразу грохнуть, да… он, кажись, ведьмак. А они, говорят, лечат немножко. Сынка мне надо подлечить. А то его тут давеча поранили добрые люди… А потом уж мы его в расход. А тебя — сначала… Поиграемся только с тобой. Уж больно ты Ломиру приглянулся. — Она кивнула куда-то на сторону.              Лютик, что хотел плюнуть в это мерзкое лицо, чуть не задохнулся от ужаса, когда посмотрел туда, куда указывала женщина, застыл. Рядом с разбойницей стоял громила, если не больший, то равный Геральту. С лицом, которое и лицом-то назвать было едва ли можно, скорее, свирепой рожей. Сально осклабившийся. Он тоже наклонился к Лютику, прихватил его за подбородок, резко крутанул голову на сторону. Хрустнула шея. Перед глазами все поплыло, но Лютик наконец увидел Геральта. Он сидел, прикованный собственной цепью к дереву недалеко. И, похоже, был тоже без сознания: голова бессильно опустилась на грудь, рвано поднимавшуюся от дыхания. Рубаха в темных пятнах. Похоже, его тоже сильно избили. А может, еще что похуже.              — Видишь... твой дружок. Отдыхает. Потом поработает на нас. А потом — умрет. Но сначала нам послужит. И ты послужишь… Мне... — бандит повернул голову Лютика силой вновь, заставляя смотреть себе в глаза. Но Лютик не видел толком его лица, что размывалось, словно отражение на воде. Но зато он четко увидел медальон ведьмака на этом гаденыше. И зарычал.              — Не буду я тебе служить! Никак! Вы… твари! Обманом... нас сюда обманом! Вы сдохнете! Я вам это обещаю… — он не очень был уверен в своих словах, если быть честным даже с самим собой, потому как единственный, кто мог их спасти, сам был пленником. Но и сдаваться… Нет. Теперь он не сдавался, не скулил жалобно. Он старался быть таким же, как тот, кого любил. Но его бравада не пошла ему на пользу. Наоборот. Тот, кого звали Ломиром, рванул Лютика за ворот рубахи, и только то, что ветхая ткань затрещала, поехала, не дало барду задохнуться.              — Ты, тля… — он приподнял, насколько позволяли веревки, Лютика над землей, отчего и дышать стало почти невозможно, — я тебя сейчас… Ты знаешь, что я с тобой сделаю? Ты… такой красивый. Кудри золотые. Одежды богатые… Изнеженный. Тонкий. Руки какие... Изящные. Словно девица. Я тебя изничтожу. Ты знаешь, как?..              Лютик хрипел от душащего его ворота и веревок, что не давали сделать нормальный вдох. А еще и от слов, что услышал. Но страшно не было. Мерзко, да. Но не страшно. И он просипел хрипло:              — Да я лучше сдохну, но ты меня не тронешь!              Мысль о том, что кто-то коснется его тела… Мужчина. Не тот, кого он так любит, была просто отвратительной. И Лютика замутило. Конечно, у этого разбойника сил достаточно, чтобы просто заткнуть барду рот и правда измываться над ним, как угодно, но жертва будет сопротивляться, пока может.              Только вот, похоже, тот взгляд, что Лютик послал обездвиженному Геральту, был понят верно и бандитами. И женщина, что стояла все это время рядом с ними, в несколько широких шагов преодолела расстояние до Геральта, схватила его за волосы, рванула его голову наверх и прижала кинжал к его шее.              — А если так? Он же твой дружок? Или не только дружок?.. Ты, наверное, хочешь с ним согрешить? Да?.. А если я тебе скажу: или с моим сыном, или я перережу ему глотку, ты согласишься? — она прижала лезвие сильнее, и Лютик заметил, несмотря на сумерки, как новая струйка крови потекла по шее Геральта.              — Не смей! Не трогай его! — он не мог допустить, чтобы дорогой человек платил за него жизнью! Нет! — Я... сделаю все, что скажете!              — Ты будешь хорошим? — Ломир наклонился еще ближе, опалил горячим, вонючим дыханием, от которого замутило еще больше, облизнулся, огладил по щеке. Лютик видел только Геральта. Кровь на его шее. И все остальное не имело значения.              — Да, — просипел он, — буду.              Его отпустили. Он принялся судорожно вдыхать, пока позволяли немного ослабленные путы, и думать, как избежать того, чего едва можно было бы. Но в голове все путалось. И он решил покориться судьбе. Словно соломенную куклу, что таскают за собой девчонки, Ломир потащил его за собой по снегу, отвязав от дерева, бросил на землю почти рядом с Геральтом. Чтобы тот смотрел? Или чтобы Лютик был более покорным, ведь разбойница все еще держала кинжал у шеи ведьмака.              Лютик закашлялся: грязь и снег забили нос и вовремя не закрытый рот. Затрещала ткань рубахи, стало холодно спине… Этот зверь, монстр, хуже гарпии, хуже стрыги сейчас рычал позади, хватал за бока, за волосы, тянул, оставлял синяки. Полосил обломанными грязными ногтями спину, поясницу…              Лютик даже не дергался. Лишь скулил тихо, да пытался держать голову, чтобы просто не захлебнуться жидкой грязью и снегом, что таял под его дыханием. Пусть. Если это спасет Геральта, хотя бы немного избавит его от страданий — пусть. И хорошо, что друг этого не видит. Все же он в последнее время испытывал к Лютику какие-то теплые чувства. Вряд ли ему бы было приятно это зрелище, что бы там он ни говорил сам о бесполезности бардов…              Затрещала ткань штанов, похоже, насильник решил просто разорвать их, а не снимать, ведь мертвому — а Лютик не надеялся, что его оставят в живых — они ни к чему. Холодные, влажные руки касались ягодиц, и от этого вновь замутило. Лютик повернул чуть голову, посмотрел на Геральта. И чуть не закричал.              Потому что глаза ведьмака, светящиеся желтым диким светом, смотрели на то, что происходило у него прямо под носом. Очнулся. Он очнулся. Хоть и не подавал виду. И кинжал все еще был у его горла. И цепь крепко держала руки, но все же он очнулся. Лютик застонал. Он и рад был тому, что Геральт больше не без сознания. И больно было, что он видит все это. Как друга терзают, оскверняют чужие губы и руки.              — Не поможет тебе твой дружок, не надейся на него, — Ломир, заметивший, что Лютик смотрит на другого пленника, прижал голову барда к земле, с силой схватил за ягодицу, зашипел, словно зверь. — Сейчас я попробую, каковы на вкус золотоволосые неженки.              Проговорил, и вдруг исчез. Словно веником огромным, потоком не пойми откуда взявшегося дикого ветра смело его с Лютика. Лютик видел, словно со стороны, тоже летя куда-то, будто пушинка, как лопается и падает на землю цепь, что сковывала Геральта, как поднимается медленно ведьмак. И как падает на землю женщина, захлебываясь кровью. Все это было в полной тишине и так быстро… Лютик попытался крикнуть, но ударился головой о что-то твердое, упав на землю, и опять отключился...       

***

      Во второй раз он очнулся от ласковых поглаживаний. Застонал, дернулся. Горячая, нежная и такая знакомая рука сжала его плечо, тихий шепот успокоил:              — Все хорошо… Я здесь, с тобой. Не шевелись.              Геральт. Это был Геральт, что коснулся пальцами виска, и незнакомое, но такое приятное тепло начало окутывать от головы до самых ног. Лютик зажмурился еще сильнее, а потом осторожно открыл глаза. Судя по всему, он, укутанный в чей-то незнакомый суконный плащ, лежал на коленях Геральта головой, а тот сидел прямо на земле.              Они вновь были на поляне. У костра, что весело потрескивал. Лютик приподнялся. Только вот уже на совсем другой. Ни разбойников, ни кого иного, ни следов битвы. Лишь их лошади весело пофыркивали в стороне.              — Я убил их. Всех. Там и бросил. Пусть волколаки и волки ими кормятся. На коня тебя посадил, привязал и… подальше оттуда. Теперь уж мы далеко. Ты почти сутки без сознания был, — Геральт говорил так спокойно, что Лютику стало жутко. Он недавно убил по меньшей мере с десяток человек, и... так холоден. Все же ведьмак он… Сердца у него нет. Но… конечно, бард был ему благодарен за спасение.              — Спасибо, я… — он попытался что-то объяснить, но язык не слушался. Да и Геральт ему не дал. Осторожно наклоняясь и… опаляя дыханием висок.              — Молчи, — проговорил твердо, выдохнул судорожно прямо на ухо, отчего по телу мурашки понеслись. — Я как очнулся и увидел тебя. И… его сверху. Не знаю, откуда все взялось. Оно само как-то. Но, похоже, это самое сильное заклятие, что у меня выходило. Правду говорят, что… — Он осекся, замолчал.              Лютик чуть повернул голову, посмотрел на Геральта. Губы были плотно сжаты, смотрел он куда-то вдаль. Только уголок рта дергался, да жилка на шее билась нервно.              — Что?.. — выдохнул Лютик. Что говорят? Почему-то он понял, что Геральт хочет сказать что-то очень важное, но не решается, и, осторожно нащупав его руку на своем плече, сжал ее, прося продолжать.              — Что от любви магия усиливается… — грубый рык на ухо заставил вздрогнуть. И похолодеть. От любви… Только к кому? К чародейке, которой Геральт грезил уже годы, и что то приманивала, то гнала его прочь, словно блохастого пса. Или к барду… Что за многие годы рядом, может быть, все же стал другом, а не бесполезным придатком к дороге?.. Лютик облизал губы, глядя на подбородок Геральта.              — Значит, я тебе все же… хоть немного… дорог… — он попытался скрыть свою боль, свое ожидание, свою неуверенность в усмешке, но она не получилась, и прозвучало это чрезвычайно жалко, — хоть немного… друг?              Геральт вздрогнул, перевел на него взгляд. Желтые глаза отражали свет костра, и горели неземным пламенем, словно там сидел сам дьявол.              — Ты большее, Лютик… Многим большее.              Лютик непонимающее вскинул брови, а потом ощутил, как губы ведьмака касаются его лба. Нежно и осторожно.