Confiance

      Солнце в небе высоко парит наравне с пушистыми и прозрачными облаками до меры той, что сквозь белую мглу виднеются тонкие золотистые лучи, что отнюдь не тепло в себе несут – холодные, кожу людскую готовы инеем засыпать да так, чтобы та цвет лишь морозной пурги имела, кусками заледеневшей плоти к земле крошками спадала. Птицы стаями разлетаются в разные стороны, словно пугаются страшного, чувствуют опасное; их крик отбивается эхом в черепе, об стенки бьется визгом скрипучим, пилит толстые кости, по линии челюсти вибрацией проходится – человек кривится, уши прикрывает, создавая вакуум из острой боли в своей голове.       Широкие ладони накрывают меньшие в размере, что крепко прижаты к коже, они теплом, природой им данным, успокаивают одним прикосновением; длинные пальцы легко обхватывают исхудалые запястья, смыкаются в невесомой хватке и нежной до степени той, когда они заставляют ощущать приятное покалывание, что вызывает безмолвный смех, словно при щекотке. Ему и не хочется открывать веки, расслаблять скопившиеся мимические морщинки в уголках своих глаз из-за того, что сжал их до радужных кругов, которые тьму всецелую вокруг него разбавляют вкраплениями разноцветных оттенков, которые лишь пугают – света стоит бояться больше, чем тьмы.       - Вернулись головные боли, Чимин? – бархатистый низкий голос накрывает с головой, будто ту бережно укрыли мягким и пестрым велюром, тканью которого нежно водят по мочкам ушей в успокаивающем и отрезвляющем действии. – Посмотри на меня, не стоит прятаться в ночи, когда на улице все еще день. Дыши, - пухлые губы испускают еле слышный выдох, что все это время комом в горле был, который все выше и выше поднимал жар пламени, что так мучительно сжигало податливые стенки гортани, ведь, кажется, что от легких не осталось ничего, кроме пустоши с сизым пеплом – кладбища, места упокоения всех прошлых и будущих вдохов; давится воздухом, коего от жадности, чувства того, которым всецело управляет лишь тело, прикрываясь инстинктом самосохранения, схватил слишком много. Горячая ладонь, после коей сам огонь будет казаться лишь слегка теплым, поглаживает спину медленными и чувственными движениями, подушечками пальцев невольно обводит рельефный позвоночник, который, будто шипами ввысь вздымается, выделяется даже через мешковатую одежду. – Смерть избавление, но не спасение. Она зазывает, щедротой своей манит, от боли укрыть обещает – выполнит свою клятву безмолвную, но жадности в ней больше, чем чего-то иного. Смерть лишит тебя всего и сразу. Не верь ей, она слишком обманчива.       Насколько же ты изранен, что даже тело твое позволяет вот так легко больше не дышать. Неужели настолько, что бесчувственная оболочка душу обрела, впредь избавления тебе желает?       - В жизни лжи больше, - кряхтит сдавленными высокими нотами, коих в тоне много до меры той, что, услышав его лишь однажды, и пение птиц на восходящее солнце станет отвратительным и бездарным. В суженных уголках скопившиеся кристальные слезы, ведь каждый новый вдох пытается потушит пламя внутри, разжигая войну, в которой страдает лишь один; зрачками, мокрой пеленой охваченными, находит лишь два ориентира, что бездонными песчаными пустошами ему видятся.       - Жизнь лишает многого, в том числе и хорошего, и плохого, - продолжает мягко касаться чужой спины, ощущая подергивания под своей ладонью; длинными пальцами, обтянутыми медовой кожей, зарывается во взмокшие у лба выбеленные сухие волосы, что обрели непривлекательный желтый высветивший оттенок, пряди у корней уже натурального и отросшего за время черного цвета; он аккуратно заводит за уши торчащие в разные стороны влажные завитки, чтобы увидеть его лицо – исхудалое, со впалыми, уверен, что ранее пухлыми и пунцовыми щеками. Слишком заметны острые линии челюсти и подбородка, об которые, не приложив и доли силы, порезаться можно до глубоких ран, что шрамами о себе напоминать будут. Бледный, с отталкивающим зеленоватым оттенком и сухой кожей до меры той, что вся покрыта мертвенной корочкой, которую сдерешь – тут же образуется новая. Глаза серой пеленой уже навечно охвачены, а отблесков, живым душам присущим, в них не отыскать, лишь воображать можно, какими голубыми, как небо чистое и безоблачное, они были, – но она ведь всегда даст что-нибудь взамен. Лишит одного, но радушно вложит в твои ладони возможность обрести нечто иное, - обрамляет взглядом многочисленные желтоватые синяки на лице и запястьях, которые из-за ослабевшего организма появляются чуть ли не от дуновения резвого ветра, - потому держи их открытыми, Чимин.       - Почему ты не страшишься касаться меня, Тэхен, - язык заплетается на каждом слове, а губы беспорядочно что-то шепчут на гране слышимости, - почему я не вижу отвращения в твоих глазах ко мне, почему ты.       Голос срывается в не возможности что-либо еще произнести, тело ощущается слабым до меры той, что тяжелым камнем заваливается на бок, но чьи-то руки удерживают от падения. Чимин лишь видит перед собой желанную тьму, даже не сжимая веки в треснутую линию, когда его прижимают к широкой груди так, что ему и света солнечного не увидать; носом сильнее утыкается в приятно пахнущую хлопковую сорочку, позволяет себя обнять в крепкой, но чуткой хватке.       Тэхен лбом прилегает к сухим и высветившим волосам, от коих разит потом и настоями календулы; глазами карими и темными обводит сгорбленную худощавую фигуру парня, которого уже запросто можно одевать в детские рубахи, потому вся одежда висит на нем горой серой ткани; ощущает мелкую дрожь чужого и такого холодного, словно не живого уже, тела. Он чувствует, как тот кончиком носа ближе к груди его прижимается, прерывисто выдыхая тепловатый воздух, что просачивается сквозь тонкую рубаху прямиком под кожу.       - Потому что я держу в своих ладонях того, кого мне позволила обрести жизнь, - мокрые дорожки слез впитываются в податливую ткань, прилипая к оголенной для нее груди. Тэхен длинными пальцами зарывается в волосы у затылка, мягко поглаживая и тем самым к себе тянет. - Ты не можешь увидеть в моих глазах того отвращения, которого в них нет, но ты смотришь в них настолько редко, что не видишь ничего иного, - вещает бархатным голосом над самым ухом, пока сам улыбается лишь краешками тонких губ, что образовывают на смуглом лице треснутую улыбку, что готова осколками падать под ноги, - или же просто не пытаешься этого заметить, потому что ищешь только одно, - не ждет никакого ответа от парня, обхватывая острые костлявые плечи ладонями и медленно оттягивая его от себя; водит взором по зажатым со всей силой векам, темные и длинные ресницы которых сложились в неровную дугу. – Ночь обязательно наступит, но пока все еще день, не вздумай прятаться от солнечного света, Чимин.       Блондин неспешно открывает глаза, встречаясь с темными и глубокими зрачками напротив, невольно засматривается на ровную загорелую кожу, расслабленные черные брови и кудрявые, на вид шелковые смоляные волосы до ушей; теряется в пучине чужого взгляда, выбраться, из которой нет и мысли. Чимин позволяет возвести собственное, но впредь малоподвластное ему тело на ноги, плетется на спутанных конечностях, ощущая, как колючие ростки сожженных солнцем растений впиваются в ступни, не смотря на деревянные сабо, не подходящие по размеру. Он поддается чужой силе и идет, ведомый хваткой руки на своем запястье, подушечки пальцев которой соприкасаются друг с другом из-за тощей и тонкой кисти; обводит зрачками цвета высветившего серого неба уже развернутую к нему широкую спину, находя в ней слишком выстраданное облегчение.       Я не страшусь лишь света, исходящего от тебя.