Я тебя полюблю

Сытый от пуза Лёвка задумчиво гонял по опустевшей тарелке вилкой последнюю пелемешку и не спешил ее съедать, смотрел через стол задумчиво и отрешенно. — Злишься, да? — спросил он в конце концов на мое изрядно затянувшееся молчание. — Ну извини, что ли… Погорячился я. Я, не размыкая губ, подтолкнул парню едва тронутый стакан с апельсиновым соком. Из стакана торчала пластиковая красная трубочка. Лёвка ловко тормознул «посылку» ребром ладони и покачал головой. — Я помню, проиграл спор, — он не спешил отпивать, сидел мрачный, злой на весь мир. — Сегодня же побреюсь налысо. Кажется, этот обожаемый мной до судорог дурачина серьезно считал — бритая башка решит его проблему с химией и загулами. Не решит, увы. — Не брей, не вижу смысла, — я поднял со скатерти нож и закрутил в пальцах. — Бритье не добавит в твою черепушку ни капли мозгов. Лучше скажи, в какую клинику ляжешь переломаться. Я давал тебе на выбор список наименований с телефонами. Левка тихо фыркнул, сдувая с глаз отросшую с осени волнистую челку, и откинулся спиной на стену. Зачем-то одернул пониже рукава свитера, словно пряча от других посетителей ресторанчика украшающие костлявые запястья белые бинты. — Ты прекрасно в курсе, что я не обзванивал клиники, — парень с упорством цепляющегося за соломинку утопающего продолжал издеваться над пелемешкой. — Элементарно не успел — мы поссорились, и я ушел… Вечером обзвоним вдвоем, но сначала — парикмахерская. Уговор дороже денег, Миш. Я с задушенным стоном швырнул нож через плечо в ближайший угол и вскочил, едва не опрокинув стул. — Уговор?! — прошипел в любимое смугловатое остроскулое лицо, перестав сдерживать бурлящие внутри грудной клетки эмоции. — Какой уговор, Лёв?! Это ты мне почти каждое воскресенье клянешься завязать чуть ли не на крови! И я, идиот, неизменно верю! Надоело! Собираю вещи, мы расстаемся! Побледневший Лёвка рывком выпрямил позвоночник в струнку и воззрился с мольбой. — Ты не можешь… — парень сглотнул и вздернул брови по лбу домиком. — Я без тебя вообще никогда не слезу… Умру от передоза… Миша… Он лепетал еще что-то, спотыкаясь и запинаясь, но я не слушал — схватил со спинки стула куртку и метнулся к выходу, нащупывая в кармане ключи от машины. Лёвка не маленький, при деньгах — до дома, авось, доберется на такси сам. Или не доберется и ухнет в очередной загул. К черту, достало. Вдогонку донеслось истерическое, с противным девчачьим привизгиванием: проваливай! Я не обернулся, бежал, бежал к стоянке… Василек сидел передо мной за столиком, точь в точь как когда-то сидел Левка, и с задумчиво отрешенным видом гонял вилкой по опустевшей тарелке последнюю креветку. Парень не спешил доедать эту замученную креветку, негромко рассказывал: — …не шлюха… Просто выпил лишнего и очень трахаться хотел, а тут ты, глазки мне строишь. Ты, на самом деле, вообще не мой тип, только не обижайся, ладно? Я и не думал обижаться, понимал — Василёк сейчас кривит душой. «Не моему типу» не станут подсовывать в ботинок портмоне, с надеждой на дальнейшее знакомство, «не мой тип» не станут прощать столь легко. А он и сунул, и простил. Значит, зацепил я его, сильно зацепил. Вопрос — чем именно. — Ну да, зацепил, — Василёк мутно пялился куда-то мимо меня. — Ты… нежный был очень ночью. Обращался со мной, будто я — хрустальная ваза, а не клубная да… — парень смущенно прижмурился, помялся и закончил: — Уважительно обращался, в общем. Я… оценил. Потрясенный откровением, я приоткрыл рот и чуть не взвыл: ува… что?! Да я в пьяном угаре драл этого парня и раком, и сраком несколько часов подряд, как распоследнюю блядошку! Измазал его от макушки до пяток спермой и умотал в какашку, завязывал в морские узлы! Василёк, случаем, на нетрезвую голову ничего не перепутал?! — Я ищу отношений, не поверишь, — между тем журчал Василёк, не замечая моего ступора. — Отношения не ищут меня. С кем ни сойдусь, получается одноразовая хуйня, ебать меня в рот… Кажется, он не шутил и действительно считал меня кем-то особенным. Вот… чудо. Обмануть нежданное доверие парня я и не желал, и не мог. — Доедай и поехали, — велел пригрустившему Васильку, хватаясь за практически не тронутый кофе. — Только, чур, пока не ко мне. Хочу показать тебе одно красивое место. Ты высоты боишься?

***

Василёк вступил на крышу очень неуверенно и заозирался, пытаясь сориентироваться в открывшемся с верхотуры неохватном городском пространстве. — Ух ты… — его смугловатое овальное лицо озарилось совершенно детской радостью пополам с безудержным восторгом. — И правда красивое место… Ты тут часто бываешь, Миш? Я осторожно взял разохавшегося парня под локоть и повел к огражденному стальными перилами краю. — Редко, Лёш, — признался честно, впервые называя Василька по имени и скрытно балдея — и угодил, и поразил. — Раньше бывал почаще. Приходил сюда поздними вечерами с бутылкой виски, садился вот здесь, у трубы и бухал, не закусывая. Любовался на огни, иногда плакал. Лёша неспешно, словно в замедленной съемке, повернулся ко мне корпусом и озадаченно почесал ногтями кончик носа. — Странная площадка для одиноких пьянок, — он на ощупь сплел холодные пальцы с моими, теплыми, в некое подобие интимного замка. — Для слез — тем более странное. Уволь, но я предпочел бы бухать дома в кровати. И холодильник рядом, и туалет… Приткнутого у водостока, выцветшего пластикового поминального венка парень не заметил — венок удачно скрывал выступ кирпичной вентиляционной трубы. Мысленно поклявшись себе завтра же выбросить отслуживший свое мусор на ближайшую помойку, я поманил Василька дальше вдоль края. Ни я, ни он никуда не спешили — еще успеем вдоволь накувыркаться, сминая простыни. Ведь по-настоящему прочные отношения начинаются отнюдь не с секса — с разговоров обо всем и ни о чем и улыбок, совместно пережитых ярких, запоминающихся впечатлений. — Миша! Летучая мышь! — Лёвка неверяще рассмеялся, тыкая пальцем во тьму над головой. — А вон еще одна! Ты их видишь? Я выплюнул изо рта на ладонь крохотную свистульку от детской игрушки-пискушки, которой приманил крылатых, и обнял любимого со спины. Зашептал в очутившееся у губ ухо почти без мочки: — Вижу, конечно. Интересно, где они гнездятся? Наверняка недалеко отсюда на каком-нибудь захламленном, заброшенном чердаке… Лёвка соглашался, хихикал, пытаясь вырваться — я не пускал, держал крепко. Потом он развернулся в кольце моих рук, и мы долго-долго стояли лицом к лицу, в тишине слушая ровное дыхание друг друга. Пока совсем не продрогли на ветру, и Лёвка не запросился вниз. Вниз… Высоты здания — двенадцать этажей — вполне хватило выбить из упавшего на асфальт тощего тела жизнь. И зачем я притащил Василька именно сюда? Неужели стереть его присутствием на этой крыше воспоминания о другом парне, погибшем? Скорее да, чем нет. И ведь крыша, похоже, откликнулась — отпустила неуловимое нечто, Лёвкину неупокоенную душу. Или мне так показалось — отпустила. И вдруг стало легче. — Налюбовался? — я на пробу обнял Василька со спины и зарылся носом в волосы на затылке парня. — Спускаемся? Лёша эхом возразил: не спускаемся, и мягко, но настойчиво повернулся в кольце моих рук. — Романтика, — вздохнул с довольной, мурчащей интонацией. — Здорово, Миш. Спасибо. Я не спешил целовать отныне, похоже, уже моего Василька. Вместе с ним наслаждался мгновением. И нам — да, теперь уже нам, было хорошо и спокойно вдвоем. Почти рай.