Я тебя полюблю

Спал Василёк, не смотря на обилие выпитого им виски, беспокойно. Стонал, подергивал длинными худыми конечностями и ворочался с боку на бок. Даже меня, бухого, умудрился несколько раз разбудить беспрерывной возней. Отчаявшись угомонить егозу, я в конце концов просто принялся гладить его по спине. Странно, подействовало — парень вдруг расслабился и, обмякнув, задышал глубоко и ровно. Глаза мы продрали практически одновременно около полудня. Сначала подорвался Василёк — резко сел, держась сразу за живот и за голову, простонал невнятное ругательство и, не заморачиваясь одеваниями, пополз куда-то по направлению к туалету, таща следом за собой джинсы. И все бы было замечательно и не вызывало вопросов, не вернись он из туалета, спустя примерно полчаса, по прежнему голым. С джинсами в руках, да. — Я норм, — сообщил мне, роняя эти джинсы на пороге кухни кучкой. — Клянусь, норм. Пожрать что-нибудь есть? Василёк-то, возможно, был норм… Я был — не норм. За время его отсутствия успел навестить ванную, отлить там в раковину — а что делать-то, унитаз недоступен, поплескать в морду лица водой из-под крана, попить минералки и сварить кофе, который именно сейчас прихлебывал из кружки осторожными глоточками. Василёк приблизился неуверенными, шаркающими шагами, прозрачно улыбался. Я без стука поставил кружку на скатерть и позволил парню меня оседлать. — Понос пробрал? — поинтересовался участливо. — При похмелье случается. Василек отмел возможность поноса трепетом ресниц, принюхивался. — Я чую кофе, — он с готовностью ответил на поцелуй, почти мурчал. — Миш, поимей совесть… накорми гостя… гость с голоду помирает… Лично мне опосля вчерашних возлияний есть не хотелось от слова совсем. Почмокав льнущего с нежностями Василька и тихо подивившись выносливости его организма, я стряхнул любовника с колен и полез в холодильник, откапывать на полочках сыр и колбасу. Жевал Василёк с отменным аппетитом, слопал три больших двойных бутерброда и отвалился от стола осоловелым. — Сегодня вторник… — мурлыкнул, сыто рыгнув. — Ты почему не на работе? Я — ладно, я — в отпуске. Но ты? Я фыркнул и уставился вверх, на абажур, ибо объяснять про посмертный подарок Лёвы — круглый счет в банке — замаешься. Лихорадочно зашевелил вялыми мозгами, придумывая, как срочно, поизящней сменить тему. Не надумал ничего путного и загрустил. — И я в отпуске, — брякнул первое пришедшее на язык. — До пятницы. Василёк покивал, принимая ложь, влил в рот остатки остывшего кофе из джезвы и поморщился — нечаянно хапнул гущи. — Нефкуфно! — замахал перед лицом руками. — Гадофть гофькая! Фу! Фу! Я наблюдал, как он отчаянно отплевывается, и сдерживал навернувшиеся слезы. Лёвка по утрам, на отходняках, тоже порой нечаянно наедался гущи из джезвы и точно так же, как сейчас Лёша, возмущался, размахивая перед помятым, не бритым лицом руками. — Ты выпил весь кофе! — кричал. — Миша! Совсем забывая — вчера вечером бросил на конфорке грязную джезву сам… — Откуда это? Я равнодушно поморгал на предъяву — распечатанную банку Нескафе, и пожал плечами. Мол, не знаю, не видел, не покупал, отстань. Лёвка отставать не желал, небрежно, с риском уронить и разбить, подкидывал улику на ладони. — Ты — плебей! — заявил он вдруг, подбочениваясь и выпячивая подбородок. — Приучаю тебя к качественным напиткам, приучаю… Все равно прешь в дом всякую отраву. Мишенька! — парень умоляюще вздернул брови. — Зерновой молотый кофе вкуснее и полезней в сто крат! Просто не ленись заваривать! — и прицельно швырнул банку в притулившееся возле холодильника открытое мусорное ведро. Попал и назидательно поднял вверх указательный палец. — Я снайпер! — хихикнул, сменяя гнев на милость. — Видал? Через полкухни пролетела! Я больше не ленюсь заваривать зерновой молотый кофе, Лёвка. И каждый раз, насыпая его в джезву, вспоминаю тебя. Вот только в мире существуют вещи повреднее, чем Нескафе. Например, амфетамины и антидепрессанты, щедро залитые алкой.

***

Вторую половину дня мы с Васильком провели в постели, ласкаясь. Я медленно оклемывался с похмелюги, а Лёша меня, полусонного и квелого, упорно — и безуспешно — сексуально домогался. К сумеркам моя печень наконец с грехом пополам справилась с продуктами распада вискаря, и я — ура — ожил. И ниже пояса ожил, безусловно. — Липучка-прилипучка, почему ты такой озабоченный? — спросил у Василька, прежде чем утянуть того в глубокий влажный поцелуй, преддверие жаркого, бурного соития. А ночевать Василёк не остался. Парню позвонило начальство и вызвало его на работу, и не просто на работу — на ковер. Ага, в одинадцать вечера. Хотя… иди знай, кем он работает-то, Василёк… вдруг — секретарем-референтом у какой-то большой правительственной шишки, и сия шишка собирает экстреное позднее совещание, обнаружила отсутствие важных документов, за которые ответственнен секретарь, и пребывает в бешенстве? В чудо секретаря не верилось. Секретари не одеваются в столь дорогих бутиках, увы. Нежно попрощавшись с помрачневшим, надрывно вздыхающим Лёшей, я скрепил сердце, запретил себе думать о плохом, запер дверь и завалился дрыхнуть.

***

Последующее, обещавшее быть приятным утро началось с длинного, ввинчивающегося в мозг звонка в дверь. На пороге сидел, обхватив руками острые колени, расхристанный Василёк, почему-то без куртки, дрожал в тонком хлопковом джемпере. Я за подмышку вздернул парня на ноги и затащил, шатающегося, в прихожую. — Где и нахуя ты так набрался?! — изумился в голос. — Лёша! Василёк смотрел печально сквозь полуопущенные ресницы. — Я — говно, мразь, — сказал он вдруг невнятно и прикрыл лицо ладонью. Запнулся, потер лоб и честно признался: — Забыл, как тебя зовут, прости. Можешь ударить, если хочешь. От «красоты» остро, неприятно пахло застоявшимся табачным дымом, перегаром и, кажется, спермой, парень выглядел невменяемым. Я разул его, вытряхнул из одежды, заволок в ванную и запихнул под душ. Ополоснул наскоро, завернул, не вытирая, в свой халат и, посомневавшись, уложил в постель. — Спи, — велел, укрывая одеялом. — Проспишься — разберемся. Пока Василёк в отрубе, сгоняю в магазин за продуктами и что-нибудь приготовлю. Стряпня успокаивает нервы, приводит в порядок мысли. Имя он забыл… адрес, вместе с именем, забыть не судьба? Впрочем, тяжело раненое животное всегда инстинктивно ползет в безопасное, защищенное место.

***

Он зашебуршался, когда стемнело. Подгреб и крепко обнял мою подушку, просипел: бля, плохо-то как, и свернулся под одеялом в торчащий выступающими костями ком несчастья. — Жив? — спросил я, в это время разбиравший бардак на полках в платяном шкафу. Василёк выпростал из-под одеяла голую руку, пошарил по простыни ладонью и приподнял голову. — Привет, — поздоровался глухо, обшарив неверным взглядом комнату и нащупав в ней деловито движущегося меня. — Откуда я тут, Миш? Я бросил недосложенные футболки валяться и присел возле парня. — Отшибло память? — осведомился холодно. — Немудрено. Вставай давай. Домой пора. Василёк страдальчески искривил потрескавшиеся от постоянного облизывания, пересохшие губы. — Выгоняешь, — прошептал. — Понимаю. Я бы себя тож выгнал… Я равнодушно пожал плечами и встал. — Твои тряпки, — показал на стул. — По карманам не шарил, проверь, не похерил ли деньги. Если похерил — помогу безвозмездно, оплачу такси. Проваливай, Лёш. Достал до печёнок. Василёк поморгал и подчинился. А я его, не соображающую толком, закашлявшуюся дохлятину — не выставил. Не сумел… Да, дурак. И? Не вам судить.