Я тебя полюблю

Василек исчез и не выходил на связь. Я ждал его звонка четверо суток, не дождался, психанул и улетел на неделю в Прагу, навестить супружескую чету друзей, управляющих там моим ресторанчиком. И друзья, и их грудная дочь, и ресторанчик цвели и пахли, что не могло не радовать. По возвращении меня ждал сюрприз — торчащий между дверью и дверным косяком, сложенный попополам обрывок газетных полей. На нем было вкривь и вкось накарябано: приезжал трижды, тебя не застал. И номер телефона. Я прочитал написанное, хмыкнул, скомкал бумажку в кулаке и сунул в карман с намерением выбросить. Но не выбросил, и не потому, что забыл. Просто не выбросил, решил оставить на некое загадочное потом. Не представляя, когда случится это потом — завтра, через месяц, через год… Лежит и лежит. Не мешает. В квартире было пусто, тихо. Не работал выключенный телевизор. Не капала из плохо закрученного крана вода. Не стучали по трубам отопления, развлекаясь, соседи — не тот дом, слишком дорогой для подобного неумного баловства. И никто меня, естественно, в этой квартире не встретил. Ни собака — тявканьем и веселыми прыжками, ни кошка — независимым прищуром, ни любовник — горячим обедом. Не жилище — склеп. И я в нем, тонущая в прошлом мумия, норовящая то ли спиться, то ли спятить, то ли совершить, наконец, суицид. Завести, что ли, щенка? Когда-то у нас с Лёвкой был щенок, шоколадный вислоухий коккер спаниель. Погиб под колесами машины, выскочив на дорогу, спустя месяц после финального Лёвкиного шага в пропасть… Рука без участия разума юркнула в карман, да-да, тот самый, в котором упокоилась накаляканная Васильком записка. Извлекла бумажку, расправила ее пальцами другой руки и с помощью странно деревянных ног понесла по направлению к оставленной в прихожей у зеркала мобилке. Лёша, конечно, крупноват для щенка, очень много жрет и слаб к алке, но есть в нем нечто от собаки, приблудившегося дворового пса. Василёк ответил после первого же гудка, спросил неверным голосом: — Привет. Ты по мне скучал, Миш? Я честно признался: скучал, и мы замолчали, разделенные неизвестным нам обоим расстоянием и шуршащими помехами статики. — Мне приехать? — Василёк, кажется, смущался ситуации. — Тогда — попозже, ближе к вечеру — работа. Я дал согласие, и он сбросил вызов. Замечательно. Щенок теоретически в дороге. Только: чем кормить-поить щенка? В холодильнике мышь повесилась. Полы-ковры пыльные, из набитой битком стиралки торчит грязное белье… Я успел. И прибраться, и сгонять в магаз, и нажарить картохи, и развесить на балконе мокрую стирку, и накрыть стол на двоих к ужину. Не человек — хозяйственный спринтер.

***

— Тебя выдернули из отпуска? — Василёк с энтузиазмом хрумкал с тарелки все подряд: золотистые ломтики картофана, капустный, мелко шинкованный салат и порезанную кусочками соленую форель и улыбался через стол с набитым ртом. — Меня тоже, ебать меня в рот! Выдернули и заставили пахать, как проклятого, с рассвета до заката! Я в обеденные перерывы к тебе ездил, прикинь, в ущерб желудку. А ты не отпирал… Вот, — не прекращая жевать, парень задрал к подмышкам футболку, демотстрируя впавший живот и выпирающие реберные дуги. — Еще три кило потерял, — вздохнул. — Скоро ветром валить начнет. Он действительно похудел с нашей последней встречи и теперь выглядел не просто тощим — близким к истощению. — А не в обед ты что-то ешь? Василёк солидно покивал, продолжая уписывать картофан. — Да, я каждый час что-нибудь ем, — и откусил от хлебной горбушки знатный кус. — Дело в другом, — с охотой пояснил парень, прожевав и проглотив. — У меня проблемы со сном, Миш. Подолгу не могу уснуть, не получается, а если провалюсь, часа через три уже подскакиваю. В общем, — он взмахнул вилкой, — вместо сна я по ночам часто бегаю. Могу пробежать пятнадцать-семнадцать километров. После пробежки есть шанс отрубиться на подольше. Признаться, я так толком и не понял, что именно мешает Лёше спать, перевозбуждение нервной системы или постоянно повторяющиеся кошмары, как у Лёвки, но глубже пока не полез, состорожничал. — Где бегаешь-то? — удивился. — Просто по улицам? Василёк насмешливо салютнул наполненным пивом бокалом: — Да ща… Что я, нищий? На закрытом стадионе гоняю или в мотоклубе по пустым трекам. Самое то — асфальт ровный, гладкий. Я бегал по-разному: и по улицам, и в местном немаленьком общественном парке, всегда избегая в нем людных аллей — не любил вокруг излишней суеты, вечно выкатывающихся откуда-то под ноги мелких детишек и бабулек с болонками. — Не знал, что ты спортсмен… — Василёк от удивления прикусил язык и зашипел от неожиданной резкой боли. — Побежим вечером вместе? Клянусь, не буду тебя обгонять! Вопрос обгона меня волновал мало, главное — с Лёшей. — Побежим! — я протянул Васильку раскрытую ладонь, скрепить договор рукопожатием. — Только в чем? Хочешь, после ужина поедем к тебе за спортивным костюмом? Лёша мигнул на мою ладонь, отложил вилку на скатерть и притих, прекратив жевать. — Миш, мы теперь типа в отношениях, да? — спросил он вдруг полушепотом, округлив глаза, и побледнел, словно чего-то испугавшись. — Я… я не гожусь для отношений. Прости. Давай лучше просто иногда трахаться. Я едва сдержался, чтобы не заржать парню в лицо. Поправил: ужинать, бегать и трахаться, и откинулся спиной на спинку стула. На том и порешили. И никаких, черт, отношений.

***

Мой районный парк с его практически безлюдными аллеями и понатыканными чуть ли не на каждом углу для безопасности видеокамерами Васильку понравился. — Действительно хороший парк, — согласился парень с улыбкой. — Деревьев много и разная шпана не шарится. Сколько ты обычно бегаешь, километров пять? — получил ответ: десять и удивленно пошевелил бровями. — А не врешь, ебать меня в рот? — переспросил. Я пожал плечами — не врал, и мы побежали неспешной разогревочной трусцой. — А зачем ты бегаешь? — сегодня, очевидно, был вечер неумных вопросов, а ля Василёк. Терпение, Миш, терпение. Отношения, которые не отношения, они иногда такие странные… — Нравится, — главное — не сбиваться с дыхания. — Я лет с четырнадцати бегаю, как на самбо записался. Нас тренер гонял и в хвост, и в гриву. Сначала не нравилось и было тяжко, потом привык, втянулся… В армии, кстати, очень пригодилось. — В армии? — Василёк аж сбился с ноги. — Ты, гей, служил в армии?! — Ага, — я не понял его удивления, — служил, ВДВ. А что? — Я нигде не служил, — буркнул Василёк, — отец отмазал. Но, наверное, лучше бы служил… — он замолчал — замолчал и я. Километра два бежали, постепенно ускоряясь, взаимно не проронив ни слова. Обогнули небольшое озеро и достигли закрытого, в связи с осенним сезоном, парка аттракционов. Василёк узрел американские горки и встал, как вкопанный. — Хочу покататься на лодке! — воскликнул парень, указывая в сторону озера. — В октябре такое возможно? Я не знал и пообещал выяснить. — Покататься — со мной? — уточнил на всякий пожарный. Василёк с энтузиазмом закивал: да-да, конечно, с тобой. Замахал длинными руками. Я обнял его, привлек к себе и поцеловал в нос. Похоже, Лёша в свои двадцать пять понятия не имеет, что есть настоящие отношения, и никогда ни с кем по-настоящему не встречался. Ладно, это поправимо. — Ты завтра до скольки работаешь? — я не спешил отпускать парня. Василёк вздохнул: завтра вечером я занят, извини. И отстранился.  — Бежим дальше, — сказал. Настроение у него явно резко испортилось. Я не стал выпытывать у Лёши, чем именно занят. Меньше знаешь — крепче сон. И мы побежали дальше.