Я тебя полюблю

В Прагу я так и не попал — сначала трое суток бухал по-черному, потом — оклемывался, потом вдруг резко слег с гриппом и высокой температурой и в результате созрел продолжать жить лишь к субботе, красноносый и кашляющий, словно чахоточник. Следующая неделя прошла в отупении и долечивании кашля. Утром и вечером — разжижающий мокроту сироп плюс ингаляции, на ночь — отпаривание ног в тазике с горчичной водой. И никто обо мне, бедном, не заботился — мать с сестрой делали ремонт, им было не до моих соплей. А потом внезапно я типа очнулся, посмотрел на календарь и обнаружил — о-о-о, опять суббота, надо же. И понял — сидеть дома достало до чертиков, хочу выйти. Не суть важно, куда, хоть в спортивный бар. Посижу на высоком стульчике в компании незнакомцев с бокалом пива в руке, позырю на большом, во всю стену, экране футбол. Кому я лгал, зачем, Господи? Бар, футбол… Кто хочет в бар, едет именно в бар, а не в некий оформленный в малахитово-золотой гамме гей клуб… Василька среди посетителей не оказалось, сколько ни всматривался в лица, что меня, впрочем, не удивило — сколько раз тут бухал раньше, а встретились — единожды. Зато на танц.поле извивался в ритме данса весьма миловидный темноволосый, смугловатый худой парень лет примерно двадцати пяти — двадцати семи, и никто этого парня не норовил ни обнять, ни потискать. Чудеса, симпатяга — из новеньких, явно в активном поиске, но его никто не клеит. Еще не набрались, потеряли нюх? Оки, склею я. Решено — сделано. Купив в баре два стакана виски с колой, я уверенно шагнул на танц.пол и с улыбкой предложил шатену один из них. Шатен поморгал на меня карими, в черных девчачьих ресницах, глазами, оценивая, принял подношение и благосклонно улыбнулся в ответ. Гейку мы покинули вместе спустя полтора часа почти трезвыми и, сгорая от взаимного желания, помчались в ближайшую гостиницу поприличней, сдающую номера парочкам вроде нас. И мне было фиолетово осознавать: назвавшийся Славой шатен — обыкновенная клубная шалава, ищущая на свою приятно подкачанную, упругую задницу приключений. Не для постоянных отношений я снял симпатягу — покувыркаться. Кстати, покувыркались отлично, с огоньком, и расстались довольные друг другом. Помывшись первым и бросив парня в номере, полоскаться в душе, я вышел в коридор и потопал восвояси, когда за спиной хлопнула дверь. Обернулся и тихо офонарел — на меня брел, держась за стену… Черт! В кулаке Василёк мял какие-то бумажки. Чудо шатало. И драпать некуда, туалетов в коридоре не видать. — Ты откуда? — прошипел я, пятясь. Василёк притормозил и уставился, соображая. Признал меня и покачал головой. — От…туда, — он показал оттопыренным большим пальцем свободной руки назад. — Ус…тал ужасно, е…бать меня… в рот… И тош…нит… Я прищурился на бумажки в его кулаке, определил в них деньги и брезгливо поморщился. — Занимаешься проституцией? — спросил. Василёк эхом, с паузами подтвердил: занимаюсь, порозовел щеками и уставился в пол. — Хоро…ший гера, — парень обреченно вздохнул, — стоит пиз…дец дорого. А плохой… пусть колят де…билы. Мне пока жить… охота, — дернул кадыком и осел на ковер. — Дышать, — захрипел, складываясь пополам. — Миша, воз…дух… Он не притворялся, факт, задыхался в натуре. Я цапнул перебравшего с дозой идиота за шкирку, поднял и поволок на воздух. Вытащил на улицу, усадил на ступеньку и присел рядышком, подпер клонящееся набок тощее тело плечом. Шебуршится, изо рта пена не прет — значит, с вызовом скорой пока обожду. И действительно, Василёк весьма скоро отпустил ворот свитера, прекратил хвататься за горло и выровнялся без моей помощи. — Гадко-то как, — он вдруг сообразил — держит деньги и со стоном муки сунул купюры в карман расстегнутой куртки. — Ненавижу этих ебарей, ненавижу себя, ненавижу геру. Слезть пытаться бесполезно — друзья колятся, в нормальную клинику тож не ляжешь — нельзя, отец убъет к хуям… Свалить бы куда-нибудь далеко-далеко, оборвать все старые связи… Я слушал излияния обдолбыша и страдал. Притомившись страдать — повторно поднял Василька и под локоть повлек к стоянке, к машине. Подкормлю, напою сладким чаем и уложу спать. Завтра пинком под сраку отправлю восвояси. Жалко же, еще в неприятности влипнет, полувменяемый.

***

В машине Лёша клевал носом — вырубался, и отвечал на мои расспросы вяло, не в попад. В лифте стоял со смеженными веками. Усаженный на стул в прихожей — проливая, через зевки кое-как выпил кружку минералки и в конце концов просто обессиленно откинул голову на стену. Плыл. — Мажет, — бормотал, заплетаясь языком. — Миша… мажет… Поцелуй меня… Целовать красавца я не пожелал — противно после клиентов-то, отвел в спальню, раздел до трусов и уронил на кровать. — Подушечка, — нетвердым голосом обрадовался наркоман, — одеялко, комфорт… — потер ладонями мокрые от слез щеки и вдруг криво улыбнулся, распахнул глаза с расширенными провалами черных зрачков. — Презираешь, — всхлипнул. — Я живу… как умею… Миш. Хуево умею… в курсе. Влюбиться бы… хоть в тебя… Ты… офигенный… добрый… Он говорил еще что-то малоразборчивое — я, не слушая, ушел на кухню. Когда вернулся — парень спал.

***

Давненько меня никто не будил поцелуем… Лежащий на животе Василёк смотрел, не мигая, зрачки у него были почти обычные. — Не отталкивай! — взмолился. — Я везде помылся и почистил зубы, чистый! Я и не собирался отталкивать парня. Впрочем, целовать его тоже не собирался. Сам привел в свой дом, сам уложил в свою постель. Сам и разрулю. — Миш… — Василёк судорожно сглотнул. — А можно, я буду тебя любить? Нам не обязательно трахаться! Просто любить, на расстоянии! Подобного развития событий я не предвидел и, мягко сказать, прихуел. Пока хуел, Василёк страстно, с придыханиями, продолжил: — Ты не понимаешь, как для меня важна эта любовь! И ты меня полюби, неважно, что без секса! Я тогда брошу геру, и мы с тобой куда-нибудь уедем, где я никого не знаю! Я смогу бросить, клянусь! Только полюби! Скажи мне однажды что-то подобное Лёвка, я бы сто пудово помер на месте от счастливого инфаркта. Но Лёвка, к сожалению, не говорил ни разу и принимал мою любовь как данность. И, сколько бы я не любил, ему всегда казалось не то. Ревновал, искал подвохи. Доискался — уже полгода не ищет и не ревнует. Черт… Короче, я уже даже не прихуел. Я… у меня в голове помутилось, а в груди словно перевернулось и бешено заколотилось сердце. Василёк-то не шутил, заклинал на полном серьезе. Запредельное отчаяние в его простуженном голосе не услышал бы лишь глухой. — Я не могу так больше жить, — тараторил парень, не дожидаясь моей реакции и ломая пальцы. — Не могу и не хочу!!! Но и смерти боюсь до уссачки, сечешь?! Разреши мне в тебя влюбиться, скотина молчаливая!!! Я громко икнул, рванулся и кубарем слетел с кровати. Не опомнился, нет. Отнюдь — прихуел куда пуще прежнего, типа ахуй в кубе. «Это до какого душевного слома должен дойти человек и как потеряться в мире, — думал, — чтобы вот так унижаться перед фактически случайным ебарем? Уму не постижимо. Или у Василька просто поехала на наркотиках крыша. Разжижение мозга, психоз»… — Заткнись! — рявкнул на дернувшегося следом наркомана, зверея. — Хватит! — и, чувствуя — отпускает, добавил гораздо тише: — Ты голодный? Я — да. Ну не мог я сейчас прогнать Лёшу, не мог. Потому что не чудовище. Я прогоню, а он сиганет с крыши на асфальт, вгонит в вену двойную дозу или кинется на трассе под грузовик. На моей совести уже есть труп, каяться перед Богом, не перекаяться.