Я тебя полюблю

Василёк ломался тяжело даже под капельницей и с лекарствами. Он, обливаясь липким потом, со стонами корчился на унитазе, одновременно рыгая пеной и понося водой. То чудовищно мерз, то пылал в жару, страдал от сильных судорог в икрах и разнообразнейших болей во всех частях тела, но при этом — странно — не впадал периодически в свойственное наркоманам неудержимое буйство. Смотрел на меня замученно и тускло, слабый, покорный судьбе. Тихо размазывал по щекам слезы ладонью. Совсем, совсем не похоже на беспрерывно наводившего в ломках шумные психи Лёвку. Трагично, жутко, безнадежно. Будто помирать собрался. Колбасило бедолагу почти пять полных суток и наконец отпустило, к нашему с ним огромному облегчению. — Дело сделано, — прошептал парень, когда я, отчаянно зевающий и шатающийся от запредельной усталости, укладывал его, едва живого, в постель отсыпаться. — Как-то не верится… Лично я пока не считал, что дело сделано — время покажет, сумеет ли Лёша устоять перед соблазном приняться колоться опять. Но что обещал, выполнил — Лёшу переломал, сам при этом едва не свихнувшись. Из чистого принципа переломал, чтобы доказать хрен знает кому — сдюжу. Сейчас — сдюжил. А дальше… Дальше будет дальше. Василёк поклялся больше не притрагиваться к дури. Так и Лёвка клялся, неоднократно. А потом уже и не клялся… — И ты ложись, — Василёк протестующе мотал по подушке головой. — На ногах не держишься. Мне без тебя страшно, Миш. Неуютно. Я лишь покивал и рухнул возле Лёши полутрупом, отключаясь в полете. Торчков со стажем вроде Василька снимают с иглы дома лишь идиоты. В клинике все прошло бы намного гуманнее.

***

Дрыхли мы часов десять без перерыва, практически не меняя поз, и проснулись в темноте. — Миш, — услышал я сиплый Лёшин голос. — Где у тебя в комнате выключатель, забыл… Оказалось, парень уже сполз с постели и шарил по стене у дверного косяка неверными от слабости ладонями. Не там искал — выключатель находился по другую сторону. Свет я организовал на щелчок, подхватил шатающегося Лёшу под локоть и отвел в туалет, пописать. За туалетом последовала кухня. — О-ох-х-х, только не есть, — взмолился Василёк, когда я усадил его за стол. — Тошнит. Давай попозже? — Миша, убери… — Лёвка лежал на боку, подтянув к груди колени, смотрел тускло, без выражения. — Тошнит… Парень находился во власти глубочайшей апатии, отказывался подниматься с постели, кроме как в туалет, и почти со мной не общался. Я старался не дергать бедного без лишней надобности, но не в данном случае. Не начнет есть хоть понемногу в ближайшие дни — с подобным недовесом впору везти в больницу, кормить принудительно через зонд. — Я сказал — не буду… От тошноты у меня имелся церукал в ампулах, к инъекции прилагалось еще несколько заранее приготовленных таблеток и капсул — антидепрессант, седативка, витамины и аминокислоты для улучшения работы мозга. Василёк беспрекословно принял все лекарства, запив их несколькими глотками сладкого чая, и пригорюнился. — Я как бескостная тряпочка, — пожаловался он в пространство, отодвигая чашку. — И вокруг словно бы темно, серо. Спустя примерно час я с уговорами запихивал в парня чайной ложкой детское мясное питание из стеклянной баночки. Лёша вяло открывал и закрывал рот, жевал, глотал. Молчал. Одолел треть баночки и тихо озлился. Отстань, мол, не лезет в меня, хватит. Я послушался — отстал. В спальню мой пациент возвращаться не спешил, гонял по клеенке указательным пальцем хлебную крошку, грыз губу. — Ты — врач нарколог? — вдруг спросил он. — Откуда знаешь препараты, дозировки? Неужели из интернета инфу скачал? Рассказывать о Лёвке я не пожелал и наплел Лёше с три короба о враче наркологе тете. Лёша слушал, кивал, рассеянно почесывая в затылке, потом нервно передернул плечами. — Врешь, — приговорил без тени сомнения, впрочем, не обидевшись. — Глаза прячешь. Что скрываешь, а? Ты сам — бывший торчок? Я чуток обалдел от подобного предположения, посомневался и выдал в эфир крохотную часть правды: — Не я. Мой бывший парень. Он… погиб. Следующий вопрос Василька отправил меня в глубокий шокированный ступор. — Тот парень, чьими фото у тебя в телефоне половина памяти забита? Он… лазал в памяти моей мобилки. Без моих на то ведома и позволения. Черт. Интересно, когда успел? Шустрый. — Тот самый, — мрачнея, подтвердил я. — Шариться в чужом телефоне некрасиво, Лёш. Василёк печально искривил рот: некрасиво, да, и отвернулся к стене. — Прости, Миш, — попросил с жалобной интонацией, зевая. — Я не хотел, случайно вышло. На будущее воздержусь. Больше мы в эту ночь ничего, касающегося Лёвкиных фоток, не обсуждали. Перешли в спальню, валялись и трепались ни о чем, пока Лёшу не вырубил транквилизатор.

***

Тему фотографий на следующее утро поднял сам Василёк. — Ты очень его любил? — невинно поинтересовался он за завтраком, потягивая из кружки щедро сдобренный сахаром кофе. — Уверен — да, раз на меня запал. Я с трудом удержался, чтобы не взорваться. — Вы разные, — сказал с напряжением. — И ты — не он. Характер совершенно другой — мягче, гибче, удобнее. Василёк подавился кофе и закашлялся. — Удобнее? — наконец выдавил парень, справившись с дыханием. — Поясни пожалуйста. Хотя… не стоит, не поясняй. Удобнее, так удобнее, — и без предупреждения профессионально двинул мне в челюсть кулаком. Я кувыркнулся со стула, зацепив в падении локтем тарелку, и грохнулся на пол. — Лёша! — взвыл, пытаясь сообразить, где верх, где низ. — Ты чего? — Ничего, — ответил Василёк, деланно-равнодушно наблюдая, как я барахтаюсь. — Просто я — неудобный. Но удачно маскируюсь. Заруби себе это на носу, — приподнялся и протянул руку, чтобы я за нее схватился. Я проигнорировал предложенную помощь и сел, затряс гудящей головой. — А тебе лучше! — ухмыльнулся. — Дерешься вон почем зря! Василёк неуверенно хихикнул, я поддержал, и спустя минуту мы уже хохотали, освобождаясь от ужасов последних дней. — Бокс? — прохрюкал я, давясь смехом. — И самбо, и бокс, — икая, ответствовал веселящийся Лёша. — Тебе понравился хук? Повторить? От повторения я решительно отказался, покопошился и встал. Обнял сидящего Василька за плечи и, наклонившись, ободряюще чмокнул в лоб. — Пошли прогуляемся, — предложил, — раз тебе лучше. Дождь наконец прекратился. И мы оделись, обулись, вооружились зонтами и пошли гулять. Дышать холодным свежим воздухом. Гуляли примерно час, от лавочки до лавочки — у Василька сводило судорогами икры и покруживалась голова. До полного восстановления парню было еще топать и топать.  — Вон скамейка, Лёв! Не ной! Посидим, отдохнешь и потихоньку пойдем обратно! Лёвка отворачивался, дулся: не хотел гулять изначально, я вытащил, силой. — Ты надо мной издеваешься, Миш, — локоть, впрочем, парень отобрать не пытался, его шатало. — Почему нельзя просто позволить человеку жить, как нравится? Все вокруг серое, никакое… Он не хотел переламываться в этот раз, так получилось случайно — не сумел вовремя достать геру из-за устроенной ментами неожиданной чистки и свалился, а я подхватил. Ладно, зато теперь снизит дозу. — Тебе серьезно нравится бегать по городу за диллерами? Лёвка молчал, хмурил темные брови. Гоняться за дилерами, рыгая на каждом углу и трясясь в ознобе, ему не нравилось — нравилась даримая героином эйфория забвения… И Васильку нравилась. До того момента, пока он не познакомился со мной и не решил — влюбился и не хочет жить по-старому. Получится ли у нас? Вряд ли, но попытка — не пытка. И помоги нам Бог.