Я тебя полюблю

Василёк льнул с обнимашками, в которых в кои веки не было ни капли сексуального подтекста — тихий, подавленный, вздыхающий и несчастный. Я жалел парня, как умел, а большего он от меня и не требовал. Видеть чудо таким вообще никаким было непривычно и… странно больно. Больше всего сейчас Василёк напоминал собаку, безвинно пострадавшую от рук живодеров. Вечером он вдруг засобирался и ушел, невзирая на мои протесты. Его телефон засылал на автоответчик. Я понабирал, понабирал номер и, расстроившись, плюнул. Ну не хочет человек общаться… Сам объявится со временем. И Василёк действительно объявился, спустя двое суток, задумчивый, спокойный и трезвый. Привез здоровенного «живого» судака. — Я скучал по тебе, Миш, — сказал, сматывая с шеи шарф. — Давай вместе готовить ужин? Я, конечно, удивился, но согласился. И мы стали готовить ужин. Почистили рыбину, разрезали ее на куски и запекли в сметане, нажарили картохи в золотистой хрустящей корочке и построгали капустно-морковный салатик. Неловко, но старательно орудуя ножом, Василёк смотрел загадочно и чуть искоса, едва заметно улыбался уголками губ, словно задумал что-то, кажущееся ему хорошим и правильным, но пока решил хранить молчание. Потом мы ели, оба с отменным аппетитом, и пили чай с печеньем. Потом, опять вместе, в четыре руки, мыли посуду, и Василёк продолжал улыбаться. Навели на кухне порядок и, не сговариваясь, вместе пошли в душ и здесь парень сладко, неспешно мне отдался, не скривившись на презерватив. Он так ничего и не сказал в этот вечер. И утром не сказал — чмокнул на прощание в губы и убежал на работу. А я остался.

***

Лёша опять улетел в командировку, на этот раз — на неделю и по возвращении не спешил ко мне в гости. Просто позвонил, сообщил, что в Питере, но занят. Он был занят целых четыре дня подряд и не брал трубку, потом перезвонил сам. — Все сложно, Мишенька, — голос парня звучал глухо. — Даже не знаю, с чего начать… В общем… я нечаянно уволился и съехал от родителей, сейчас кантуюсь у приятеля. Тут ужасно, тараканы бегают, ебать меня в рот. Вот, мочу гадов тапком. Обрадовался ли я известию? Ох, нет. Потому что совершенно не представлял Василька самостоятельным: он не приспособлен к жизни без няньки, толком не умеет готовить и убираться и не станет ради пропитания пахать грузчиком. — А твой отец? — спросил только, хватаясь за сигареты, хотя стоило бы за голову. — Отец? — Василек помолчал. — Прогнал с глаз долой. Миш, жизнь иногда продолжается даже после камминг аутов… — Ты совершил камминг аут? — не поверил я. — Ага, — невесело подтвердил Василёк. — Правда, непреднамеренно и гораздо раньше, чем планировал. Поможешь не утонуть? На иглу обратно не хочется. Я пощелкал зажигалкой, прикурил и вздохнул: — Да, помогу, — и добавил: — Ты голодный? У твоего приятеля еда в хате есть? Василёк ответил: есть, спасибо, и отключился раньше, чем я успел позвать его к себе на ночь. Где теперь искать парня? А, сам найдется, как обычно. Еще и с вещами приплетется, сегодня или завтра. Нужно ли объяснять, что мой прогноз сбылся в точности? Лёша действительно приплелся до наступления темноты, неся на плече средних размеров дорожную сумку, и смотрел умоляюще — мол, спасите, помогите, помираю. Я впустил чудо в квартиру, заранее предвкушая кучу грядущих проблем. Трезвый, не обколотый — уже кайф.

***

— …нет, не трахался, ты чо, — Василёк старательно оттирал в мойке сковородку от пригоревших жареных макарон. — Он натурал, Миш, и вообще, мы у магазина познакомились. Нормальный чел, добрый, только живет в сральнике. Много слов мне хороших сказал… Я слушал про мужика, владельца квартиры с тараканами, и мысленно преисполнялся к нему благодарностью. Этот человек подобрал на улице плачущего незнакомого пьяного парня, привел его к себе домой и уложил спать на старый продавленный скрипучий диван. А утром, когда парень протрезвел, покормил того супом с хлебом и отправил восвояси, напоследок посоветовав завязывать с алкой. Мог пройти мимо, мог обчистить парню карманы… Не сделал ни того, ни другого. Пожалел. — Я запомнил, где он живет, — закончил историю Василёк. — Надо будет отблагодарить по случаю. — Ваше? — стоящий на пороге мужик был мне абсолютно не знаком. Довольно пожилой, лет шестидесяти на вид. Небритый, в не новой серой куртке с меховым воротником. Он держал подмышку Лёвку, грязного, расхристанного и без куртки. — У метро сидел на Просвещения, этот адрес назвал. Уж я, блядь, его, пидараса гнойного, тряс-тряс… Мычит, отпихивается… Я торопливо принял в объятия кренящееся, безвольное тело любимого и растерялся — руки-то заняты, кошелек чем доставать, ногой? — Подождите минуточку, — попросил у мужика, — кину… друга на кровать и вернусь — расчитаемся. Мужик не понял, а когда понял, набычился. — Парень, денег не нужно, — сказал он, давя тяжелым, лишенным проблеска улыбки взглядом. — Друга своего лечи лучше, в клинику какую-нибудь положи, пока, блядь, от передоза не загнулся. Будешь по случаю в церкви — зажги свечку за помин души раба Божия Геннадия, по батюшке Васильевича… — и ушел, не оборачиваясь. Побежал вниз по лестнице, игнорируя лифт. Здорово, что в мире до сих пор остались добрые, бескорыстные люди. Запрошенную тем мужиком в потрепанной куртке плату — свечку за упокой — я поставил, к моему стыду, лишь через три месяца, вместе с другой свечкой, тоже за упокой — Лёвкин. Раньше не сподобился, ленился дойти до церкви. — Не стоит ждать случая, — я отобрал у задумавшегося Василька сковородку. — Отблагодарим завтра. Подвинься. — Верни! — тут же взвился Лёша. — Миша, я умею, клянусь! И ведь отмыл. Долго пыхтел и потел, высовывая от усердия язык, и гордо продемонстрировал мне результат, ожидая похвалы. Хосподя… дите двадцати пяти лет отроду. Терпение, Миша. Терпение. Дите старается. — Сколько раз тебе говорить — тарелки моют с обеих сторон? — сердитый, взъерошенный Лёвка крутил перед моим лицом взятую с сушилки тарелку. — Миш, имей совесть, перемой. Черт, а я так хорошо лежал и игрался в телефон! Еще чуток дожму и выйду на тридцать седьмой уровень! Буквально минута! Тридцать секунд, десять… — Миша! Я промазал по последнему шарику, выругался и кинул мобилку на одеяло. Проиграл, опять проиграл! Ну блядь! — Отъебись, зануда!!! — зарычал на Лёвку, кипя от злости. — Не мог подождать, когда я закончу?! Лёвка опустил руку с тарелкой, смотрел с осуждением. Вдохнул, готовый вот-вот взорваться, медленно выпустил воздух сквозь сжавшиеся зубы… — Мог, — вымолвил с усилием, пряча потухшие глаза под веками. — Прости, что помешал, Миш… Не психанул, не шваркнул несчастную посудину об пол. Любил меня, идиота, и не захотел из-за ерунды устраивать скандал… Спустя четверть часа мы жарко мирились на кухне. Эх, Лёвка… Спасибо тебе за хозяйственную науку. — Умница, — похвалил я Василька, выныривая из воспоминаний. — Теперь — тарелки. Мыла на губку, плиз, добавь.