Я тебя полюблю

Когда я вернулся, Лёша спал, подтянув к груди колени и обняв себя руками. Я укрыл его одеялом, убрал с кровати ноут и без шуток завис, не зная, чем заняться. Может, перебрать в компе музыку? Часть треков удалить, часть перераспределить? Комп мерцал голубой заставкой. Странно — днем был выключен… Ну Василёк, ну любопытная зараза. Видимо, лазал по папкам и не успел к моему приходу выключить машину. А спит ли он вообще? Скорее всего прикидывается. Ругать, не ругать? — Не ругать… Оказывается, я умудрился произнести последнюю фразу вслух… Поняв — разоблачен, Лёша свернулся в еще более плотную гусеничку и потянул на голову подушку. — Грешен, — мяукнул из-под этого импровизированного щита, — каюсь, не убивай. Вообще-то, я не собирался махать кулаками. У Лёши напрочь отсутствует понятие личной собственности, он — общественное достояние. Соответственно, все вокруг него — тоже общественное. С одним ма-а-аленьким «но» — подушка, да-да. Зачем прятаться за подушку, если считаешь — не совершил ничего запретного? На всякий пожарный? — Что ты искал в моем компе? — я присел на край постели и похлопал парня, через одеяло, ладонью по бедру. — Колись. Василёк молчал и весьма артистично изображал мертвого, даже дышал осторожно. — Лёша! — я повысил голос. Подушка шевельнулась, я схватил ее за уголок и отшвырнул в сторону. — Лёша! — повторил. Василёк смотрел с легким вызовом. Я недобро уставился на него в ответ. — Что. Ты. Искал. В моем. Компе. Секретных документов там нет. Только музло, фотографии и порнуха. Василёк отреагировал на слово «фотографии» едва заметным телодвижением, и я понял, какие именно папки он листал — Лёвкины. Неужели ревнует? — Не ревную, — Лёша скрипнул зубами. — Мне просто интересно, кто он был. Я, вдруг утратив силы, опустился на ковер подле кровати и упер локти в край матраца. — Он был обычным запутавшимся потеряшкой, — вздохнул, — который не сумел разобраться в себе и предпочел жизни смерть. Ты его судьбу не повторишь — другой характер, не склонный к самокопаниям. Василёк смотрел с нечитаемым выражением, кривил губы. — Откуда такие выводы о моем характере? — спросил он после подзатянувшейся паузы. — Думаешь, я сел на геру ради развлечения, ебать меня в рот? Дурак ты, Миша… В общем, чудо чуть ли не осязаемо расстроилось, а я расстроился вместе с ним — вспомнил о Лёвке. Резко захотелось выпить. Вскочив, метнулся на кухню и рванул дверцу бара. Василёк приполз следом спустя несколько минут, в упор уставился на стакан в моей дрожащей руке. — Ты, — он щурился, — презираешь и его, и меня. А сам… чем ты лучше нас-то? В вискаре топишься и в блядстве… Судия хуев. Попробовал бы попросыпался по утрам, когда назад обернуться страшно и ничего, уже ничего изменить нельзя! Совсем ничего! Вспоминаешь о совершенных глупостях, корчишься внутри от омерзения и всегда помнишь — грязный! Я шваркнул стакан на стол, расплескивая виски, и цапнул Лёшу за грудки. С мгновение мы стояли нос к носу, толкаясь взглядами, потом я пихнул парня к ближайшей стене спиной и зарычал, теряя горизонты: — Твои клиенты — твой личный, добровольный выбор! А Лёвку не спрашивали! Не смей равнять себя и его, шваль! Василёк сначала опешил, потом ответил прицельным хуком в солнечное сплетение, и мы повалились на пол, обмениваясь ударами. Возились, впрочем, недолго — я лопухнулся и пропустил захват. Скуля от жгучей боли сразу в трех суставах — плечевом, локтевом и запястье, захлопал, сдаваясь, по линолеуму ладонью и взмолился: отпусти-и! Василёк внял и отпустил. — Да, я шваль, — парень стоял на коленях, потирая рассаженную при падении об угол стола скулу. — Бывший наркоман и проститутка. Это моя беда, Миш, не твоя. Хочешь — съеду от тебя к какому-нибудь знакомому прямо немедленно. Но тогда — очень скоро опять заколюсь. Я погладил чудо по бедру и перекатился на бок. — А ты действительно другой, — сказал Лёше с удивлением, — не такой, как он — борешься, пытаешься плыть против течения. Не надо никуда съезжать. Все нормально. Василёк тихо всхлипнул и отвернулся. — Мне тяжело, Миш, — парень заговорил медленно, с запинками. — Да, я пытаюсь плыть против течения… Не думать о гере, о… — он отмахнулся и закончил с отчаянием, роняя голос до шепота: — Зря я тебя встретил. Протянул бы еще лет восемь-десять по накатанной… Я слушал и пылал от стыда щеками. Действительно, хуев судия. Лёшка ради меня, драгоценного и отнюдь не идеального, отказался от дури, уволился с работы и разосрался в пух и прах с отцом, перестал общаться со всеми старыми дружками… Вот только — ради меня ли? Ну не мне вместо него жить жизнь — лишь рядом с ним. С ним — с новым, взрослеющим и меняющимся, чтобы заслужить мою любовь. Тут гордиться надо человеком, а не в драку лезть. Ну, и держать соответствующую марку. Решено, отныне не бухаю.

***

Василёк выливание в унитаз имеющихся в квартире запасов спиртного не одобрил. — У нас теперь что, сухой закон? — парень грыз костяшки, привалившись к дверному косяку костлявым плечом. — Это глупо, Миш. Пропустить иногда перед сном по стаканчику не означает — набухаться в стельку. Зачем такие крайности? Я гневно зазыркал исподлобья, вытряхивая из пятой по счету — и последней — бутылки последние капли темной жидкости. — Иногда ширнуться перед сексом для остроты ощущений не означает — наркоман, — отпарировал. — Я спиваюсь, Лёш. Пусть лучше в доме пока не будет спиртного совсем, хоть на время. Хорошо? Василёк, соображая, наморщил лоб. — Хорошо, — кивнул уныло, надумав, — я тоже не стану приносить. Да здравствует ЗОЖ. Избавившись от вискаря, я вылил в унитаз пузырь водки и засунул пустые бутылки в полиэтиленовый мешок. — Нам нужно куда-нибудь выйти вечером, — предложил Васильку, улыбаясь через силу. — Проветриться. Хочешь на каток? На коньках кататься умеешь? Лёша хотел на каток, на коньках кататься не умел и не возражал поучиться. Договор скрепили затяжным глубоким поцелуем, отправившим нас в спальню, на кровать, до темноты. Все ж круто иметь в любовниках раскрепощенного профессионала. Ебать его, не переебать.

***

— Миша! — хохотал разъезжающийся коньками Лёша, цепляясь за мои плечи. — Куда ты убегаешь! Я никуда не убегал, стоял смирно. Василёк буквально за полчаса вытер своей тощей тушкой тела весь тутошний лед и отбил задницу, локти и колени до синяков, но не сдавался, продолжал пытаться понять, как именно нужно переставлять ноги, чтобы катиться вперед, а не грохаться. Мне нравился его веселый смех, нравилось, как раскрасневшийся от новых впечатлений парень трясет после очередного падения взлохмаченной головой и как шипит от боли, растирая зашибленные места. Как счастливо блестит серыми глазами и белыми ровными зубами, тоже безусловно нравилось. Уже не просто привлекателен — красив. Так бывает красив проклюнувшийся из-под мертвой пелены снега, к солнцу, подснежник. Я любовался Лёшей, не таясь, и отдыхал душой, напрочь позабыв сейчас про Лёвку, алку, сигареты и даже еду. Захлебывался давно позабытым чувством свободы. Мимо проносились, выполняя различные фигуры, юркие, одетые в усыпанные блестками, яркие костюмы для соревновнований мелкие девчонки, то ли первый, то ли второй класс — тренировалась перед выступлением какая-то сборная юниоров. Проползали, с трудом удерживая равновесие, другие дети, не в костюмах, и взрослые — я едва их замечал, сосредоточив на Васильке все внимание. — Я научусь, ебать меня в рот! — Лёша выпустил мои плечи и взялся рукой за бортик. — Или я — не я. Я на самом деле очень упрямый, Мишка. Ты просто пока не понял, насколько. Он научился. Сумел, с бог знает какой попытки, разобраться, в чем фишка. По совокупности мы провели на катке два часа и вернулись домой уставшими, но довольными. Этой ночью Лёвка мне не приснился.